Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин

— Найдётся.

— Не найдётся, — мрачно сказал Сычёв. — Я его на той стороне оставил. Он к прицепу привязан был, а прицеп мы бросили. — Он помолчал. — Хороший был банник. Новый.

И вздохнул так, что Ковалёв понял: если старшина позволяет себе горевать о баннике, значит, он не позволяет себе горевать о чём-то другом, и лучше его сейчас не трогать.

Ели в эти дни один раз в сутки, вечером, перед выходом.

Хамидуллин выдавал по два сухаря и по куску сала — сало было то самое, трофейное, растянутое им с бережливостью, за которую его в батарее уважали больше, чем за готовку. Один раз, на третьи сутки, добыли картошки: наткнулись ночью на брошенное поле, и восемьдесят человек полчаса рыли её руками, и потом двое суток ели сырую, потому что костров жечь было нельзя.

Бабушкин от голода стал молчалив и страшен. Он не жаловался ни разу. Он просто ел свои два сухаря так медленно, что это было больно смотреть, — растягивая на полчаса, откусывая по крошке.

На пятые сутки Лапин пропал на два часа и вернулся с мешком, в котором была брюква. Целый мешок брюквы, штук тридцать.

— Ты где взял? — спросил Сычёв.

— Нашёл.

— Лапин.

— Ну… в погребе. Там дом пустой, товарищ старшина, я смотрел, никого. Хозяева ушли.

Сычёв посмотрел на мешок, потом на восемьдесят голодных человек, потом на Ковалёва.

Ковалёв молчал.

— Записываю, — сказал наконец старшина, доставая тетрадь. — Деревня Клушино, дом четвёртый от околицы, брюква, мешок один. Вернёмся — отдадим.

— Вернёмся? — не понял Лапин.

— Вернёмся, — сказал Сычёв тоном, не допускающим обсуждения, и записал.

Ковалёв собрал командиров — Сычёва, Бабушкина, Илюшина, старшего из пехоты, сержанта по фамилии Крамаренко, — сел на корточки под плащ-палаткой и разложил карту, светя трофейным фонариком.

— Слушать сюда. Мы в окружении. Кольцо прошло вот здесь, восточнее Вязьмы. Выходить будем на восток, ночами, лесами, вот по этому направлению, — он провёл ногтем. — Сорок восемь километров до Гжатска, но в Гжатск не пойдём, там немцы. Пойдём севернее.

— Товарищ старший лейтенант, — осторожно сказал Крамаренко. — А с пушками?

Ковалёв поднял голову.

Вопрос был правильный и был задан вовремя. Три сорокапятки по грязи, лесами, ночами, сорок восемь километров, с шестью лошадьми, из которых две уже хромали.

Он вспомнил, как в июле, тридцать шесть суток назад — нет, уже семьдесят с лишним — точно так же сидел над решением, и как потом вытащил пушку, и как через полтора месяца взорвал её у Вопца. И как у него дрожала рука на акте.

— С пушками, — сказал он. — Пока есть снаряды — с пушками. Кончатся снаряды — решим тогда.

— Тяжело будет.

— Будет тяжело, — согласился Ковалёв. — Но мы с вами, товарищ сержант, вдвоём тут единственные, у кого есть что-то, кроме винтовок. Пока у нас три ствола и сорок один снаряд, мы — часть. Без стволов мы — толпа. А толпу немец на дороге положит за десять минут, я сегодня видел, как это делается.

Он свернул карту.

— Порядок движения. Головной дозор — три человека, Крамаренко даёт. Орудия в середине. Раненые на повозке. Замыкает Бабушкин с отделением. Идём ночами, днём стоим в лесу и спим. Костров не жечь. Разговоров нет. Стрельбы нет — что бы ни увидели, стреляем только по моей команде.

— А если немцы?

— Обходим. Мы не воевать идём, — сказал Ковалёв и вдруг понял, что повторяет слова, сказанные вчера Дорошем. — Мы выходить идём.

Ночью, лёжа под мокрой плащ-палаткой в ольшанике, он не спал и в темноте, на ощупь, писал в тетради — так, что потом сам с трудом разобрал.

Он записал, что за сутки прошли девятнадцать километров. Что у второй лошади сбита холка. Что снарядов сорок один и надо считать каждый. Что на девяти точках, отрытых в сентябре, отработали две батареи, его и Мамедова, и что мост у Ветлицы стоил немцам трёх машин и полусуток. Что надо будет — если будет кому — записать в наставление: подготовленные позиции в тылу окупаются один раз, но окупаются полностью.

Потом он подумал и записал ещё одну строчку, отдельно, про политрука Дороша, который пошёл на запад собирать людей и которого убили у поворота, потому что он кричал своим, чтобы ложились.

А потом подвёл итог суткам — коротко, как всегда:

В мешке.

Лес в октябре сорок первого был мокрый насквозь.

Дождь шёл не переставая: не ливень, а ровная серая морось, которая за сутки промачивает всё до нитки, за трое суток — до костей, а за неделю начинает промачивать что-то ещё, чему Ковалёв не мог подобрать названия. Люди переставали разговаривать. Люди переставали чесаться. Люди шли, ели свои два сухаря и ложились в мокрый папоротник, и утром вставали не все — двое из пехоты Дороша умерли просто так, без ран, и старшина записал их в тетрадь с пометкой «от истощения», хотя истощения за девять суток быть ещё не могло.

Ковалёв понимал, что происходит, и не мог этого остановить.

Люди умирали не от голода. Они умирали от того, что у них внутри сломалась пружина: полк исчез, дивизия исчезла, фронт исчез, командиры исчезли, а вместе с ними исчезло то, что держит человека в строю, — уверенность, что где-то наверху кто-то знает, что делать.

Он держал эту уверенность в своих людях единственным доступным способом: распорядком.

Подъём. Построение. Доклад по отделениям. Осмотр оружия. Осмотр ног — ноги проверял лично, потому что мокрые ноги в октябре хуже немцев. Чистка орудий, хотя из орудий вторые сутки не стреляли. Выдача пищи. Наряд на охранение. Отбой.

Всё это было в лесу, под дождём, посреди немецкого тыла, и всё это было бессмысленно ровно настолько, насколько бессмысленно всё, что удерживает восемьдесят человек от превращения в восемьдесят одиночек.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал ему на седьмые сутки сержант Крамаренко, из пехоты. — Мужики спрашивают: зачем панорамы протирать, если снарядов сорок один?

— Сорок один снаряд — это сорок один выстрел, — сказал Ковалёв. — А непротёртая панорама — это тридцать выстрелов из сорока одного. Одиннадцать снарядов, Крамаренко. За одиннадцать снарядов мы с тобой пройдём километров пять.

Крамаренко подумал.

— Понял,