Команданте - Виктор Коллингвуд

Он осторожно улыбнулся.

— Надеюсь, до стрельбы не дойдёт.

— Я тоже. Порох нынче дорог.

Хейг сделал вид, что оценил юмор.

— Прошу, — сказал капитан. — В каюте нам будет удобнее.

— Непременно, — сказал я. — Только сначала я бы поглядел товар.

Капитан безразлично пожал плечами.

— Ваши люди живы. Это главное.

— Живы — ещё не значит здоровы. Здоровы — ещё не значит пригодны. Пригодны — ещё не значит «стоят триста тысяч».

— Но они — ваши подданные! — Именно поэтому я хочу их видеть. Всех.

Капитан чуть заметно напрягся.

— Мы уже показали вам троих.

— Значит, вам всего лишь осталось показать остальных, вот и всё.

Хейг ответил не сразу, с сомнением бросая вопросительный взгляд на своего офицера. Матрос у люка как-то слишком внимательно уставился на свои руки. «Попал».

— Люди напуганы, милорд, — наконец произнёс капитан. — Там женщины, дети. Не стоит их тревожить.

— Триста тысяч тревожат меня намного сильнее.

— Вы не доверяете моему слову?

— Капитан, за триста тысяч я не доверял бы даже собственному духовнику. Если бы он у меня был.

Хейг коротко рассмеялся.

— Вы практичный человек.

— До омерзения. Знали бы вы, как ненавидят меня за это в Петербурге!

— Хорошо. Но прошу без сцен.

Нас повели вниз. Чем ниже спускались, тем хреновее становился воздух. Свет из люка падал грязными косыми полосами. Доски под нами скрипели. Где-то внизу кашляли, тихо и безнадёжно плакал ребёнок.

Наконец мы оказались в трюме, где сидели и лежали люди. Русские. Кадьякцы. Алеуты. Женщина в рваном платке прижала к себе мальчишку. Несколько мужчин подняли головы. Один старик попытался перекреститься, но рука дрогнула и упала.

Товар выглядел так себе… Худые, грязные, избитые, пахнущие трюмом люди. У кого-то на запястьях следы верёвок. Пара человек с распухшими лицами. Уралов сидел у переборки. Губа разбита, скула вспухла, на вороте засохла кровь. Но живой. Увидел меня — и сразу признал во мне соотечественника.

— Ваше… — начал он. Английский матрос с угрожающим видом шагнул к нему. Я поднял руку.

— Спокойно. Мы тут оцениваем состояние людей. Человек с разбитым рылом снижает цену. Дайте ему говорить, капитан.

Хейг помедлил, потом кивнул. Я присел перед Ураловым.

— Имя?

— Степан Уралов. Промышленник, служитель Компании.

— Сколько вас?

Он поморщился: необходимость говорить причиняла ему боль.

— Тут… двадцать семь. Было больше. Двое померли. Одну девку… — он глянул на англичан и замолчал.

— Дальше.

— Не всех сюда взяли. Говорили, иных южнее продали. Или колошам оставили, не знаю.

— Сколько времени вы у капитана?

— Третий день.

— Кормили?

Уралов криво усмехнулся разбитой губой.

— Чтоб не сдохли.

Хейг вмешался:

— Милорд, эти люди пережили плен у дикарей. Их память ненадёжна.

Я обернулся к нему.

— Конечно. Поэтому я спрашиваю не о философии, а о каше. Снова к Уралову:

— Били?

Он посмотрел и ничего не ответил.

Я встал.

— Ладно, диспозиция ясна. Пойдёмте поговорим.

Воздух наверху показался почти роскошью. Солнца не было, ветер сырой, небо серое, а всё равно — роскошь.

— Ну? — спросил Хейг, когда мы поднялись обратно на палубу. — Вы убедились?

— Убедился, — сказал я. — Люди в плохом состоянии. Это снижает цену.

Капитан угрюмо нахмурился.

— Милорд, я спас их от дикарей.

— И теперь продаёте дешевле дикарей или дороже? Просто я пока не понял.

— Вы несправедливы.

— Я только начал. Триста тысяч — дорого. Давайте говорить серьёзно и называть реальные суммы.

— Прошу в каюту, — сказал он наконец. — Там мы обсудим условия.

— С удовольствием.

Я бросил взгляд на берег. «Нева» ещё не показалась на горизонте. Значит, придётся начать издалека.

В небольшой каюте капитана оказалось довольно уютно. На столе лежала карта побережья — слишком подробная, на мой вкус. Рядом — Библия. Очень удобно: можно торговать людьми и сразу замаливать грехи.

Капитан достал бутылку.

— Ром?

— Непременно. В таких делах трезвость вредна для взаимного доверия. Но, право, я не могу пить это в чистом виде. Грог был бы много лучше!

Он налил. Я взял чарку и улыбнулся так дружелюбно, как только мог.

— Ну что ж, капитан, давайте поговорим как честные коммерсанты. Пока у нас обоих ещё есть такая возможность. Триста тысяч — сумма красивая. Я бы и сам не отказался положить такие деньги в карман. Но, чёрт побери, это бешено, неприлично дорого!

— Жизнь русских подданных, милорд, бесценна, — улыбаясь, произнёс Хейг, делая глоток того адского пойла, что здесь называют «грогом».

— Бесценна — это когда бесплатно. У вас же, сударь, совсем другое предложение!

Хейг улыбнулся.

— Войдите же в моё положение, граф. Я рисковал судном, имуществом и жизнью. Дикари, сами знаете, опасны. Мне пришлось заплатить, потом ещё и кормить ваших людей, держать команду в постоянной готовности. К тому же я потерял время. А время, как вам известно, — деньги.

— Особенно когда в трюме люди.

Он внимательно посмотрел мне в глаза. Широко улыбнувшись, я пододвинул к нему пустую кружку.

— Не принимайте близко к сердцу. У нас, русских, когда мы торгуем живым товаром, есть плохая привычка вспоминать, что имущество этого рода имеет душу и зовётся христианами.

Хейг сделал вид, что не понял намёка.

— Вы человек острый, милорд. Но я также вижу, что вы практичны.

— До отвращения. Поэтому я сейчас здесь. Поймите, для нас выкупить этих людей — не самоцель. Они ценны лишь своими охотничьими навыками. И триста тысяч — запредельная цена за несколько истощённых звероловов. Такая сделка не окупится. А вы нигде и никогда не продадите их даже за десятую часть стоимости. Кстати, куда вы идёте? В Кантон?

— Возможно.

— Значит, у вас на борту есть пушнина…

— У всякого торгового судна есть товар.

— И у каждого товара есть история. Калан, котик, бобр… У колошей брали?

Хейг чуть пожал плечами.

— Местные жители охотно торгуют.

— За бусы?

— За всё, что им кажется ценным.

— Ружья?

Он помедлил.

— Иногда.

— Порох?

— В разумных количествах.

— Ножи, медь, свинец?

— Милорд, вы задаёте вопросы, как таможенный чиновник.

—