Ковчег и царь - Клод Опусов Старший
Что было при ефоде, я записал со слов Авиафара, сына Авимелеха: в ту же зиму он пришёл ночью к колодцу под нашим холмом в Кариафиариме и до света говорил; отец слушал его в наперснике, а воск держал я.
Ефод Авиафар носил при себе, свёрнутым в полотно, как носили его в доме Илия, и в дороге не надевал. Это одежда Шатра, та, что сшита у горы: золото и кручёный лён, голубая и пурпурная шерсть, на плечах два камня с именами колен в золотых гнёздах. К этим гнёздам крепят цепочки наперсника. С самого Афека к ним не крепили ничего: наперсник, сложенный вдвое, с Явлением и Истиной в сгибе, остался у Хранителей и в те годы лежал у отцовского изголовья. Жребий выходит только из нашего сгиба, так что ни в Кеиле, ни в пустыне жребия при Давиде не было.
Спрашивали так — Авиафар показывал нам это у колодца руками. Он разворачивает полотно, надевает ефод и становится лицом к Давиду, открыв ладони. Давид спрашивает вслух и ставит вопрос так, чтобы на него хватило одного слова: идти ли мне на этих иноплеменников? Авиафар повторяет за ним слово в слово и стоит молча. Потом складывает руки. Больше при ефоде не происходит ничего — ни света, ни знака.
Ответ пришёл ночью, и не к Давиду. Авиафара разбудил караульный: у края стана спрашивают того, кто стоял в ефоде. Там, где кончались спящие, стоял человек в сером плаще, в белой пыли до колен. Собаки, приставшие к стану по дороге, на него не залаяли. Он сказал: иди; руслом, до света; со стороны гор у них нет дозора. Велел повторить, выслушал, кивнул и ушёл вверх, к гребням. Утром Авиафар сказал это при Давиде и при всех — так, как принял, не прибавив своего. Ефод держал вопрос, ответ принёс пеший.
Люди испугались. Они и в Иуде, на своей земле, спали вполглаза, слушая, не идёт ли царь; а тут надо было спуститься из гор к строю иноплеменников и оставить царя за спиной. Об этом и о бое мне рассказывал один из четырёхсот, пришедший к Давиду в Одоллам должником. Давид спросил во второй раз — ради них: самому ему хватило первого. Во вторую ночь к краю стана с Авиафаром пошли те, кто боялся больше других. Человека в сером они видели издали, против огня поста на гребне, и слов не разобрали. Слова Авиафар повторил им на обратном пути, по одному: вставай, спускайся, побегут. В ту же ночь вниз пошли все.
Спускались руслом, до света, как было сказано. Иноплеменники стояли у токов лицом к стене, откуда ждали вылазки, и горы были у них за спиной. Бой, по словам должника, вышел короткий и для них тяжёлый: у токов закричали, побежали, бросили вьюки. Кеилу Давид спас. Скот, на котором они возили зерно, он угнал с собой: четыреста ртов кормить было нечем. Кеилянам вернули тока, ослов — нет. К полудню ворота открылись, и Авиафар вошёл в город последним, с ефодом в руке.
Царю донесли скоро. Это и всё, что говорилось при царе, я знаю от отрока, носившего за Саулом копьё: он и в те годы ходил к нам с водоносами. Саул, по его словам, в тот день повеселел — впервые за долгое время. Бог продал его мне, сказал царь: сам зашёл в город с воротами и запорами и сам задвинул за собой засов. Весь народ он созвал на войну — спуститься к Кеиле и обложить её вместе с Давидом и его людьми.
Давид узнал, что у царя на уме, и велел Авиафару поднести ефод Господень. Тот стал перед ним в тесном дворе у ворот. Начал Давид с того, что царь идёт погубить город из-за него; на этом «из-за него» Авиафар, повторяя, запнулся: оба помнили Номву. Потом Давид спросил о двух вещах сразу — не окажется ли он заперт в этих стенах и спустится ли царь, как говорят. Ночью человек в сером плаще пришёл к воротам Кеилы; привратник отворил ему калитку, не спросив, кто он, и позвал Авиафара. Сказано было одно слово: запрётся. Кто запрётся — город, Давид или царь, — он не сказал. Авиафар повторил это слово вслух, там же, у калитки, а утром отдал Давиду, как принял. Вопросов было два, слово одно.
Под этим словом в моей табличке выщерблена строка. Номва тут ни при чём: эта глина лежала дома, в ларе при Ковчеге, и выщербил её я сам — через несколько зим, перекладывая связку, задел краем о медный угол короба, в котором иноплеменники прислали когда-то золото. Отлетел угол, а с ним строка. От неё остались первые слова, «мужи Кеилы», и скол. Ниже скола уже утро, и Давид поднимает людей. Что стояло в строке, я знал, когда писал, и Авиафар слушал, как я читаю это вслух. Восполнить её теперь я мог бы только своей памятью о его словах, а это уже другая вещь. Скол — на мне.
Давид вывел из Кеилы своих, около четырёхсот, и они пошли куда придётся — туда, где кончаются дороги. Ворота за ними закрыли сразу; должник слышал спиной, как изнутри задвигают засов. Царю донесли, что Давид ушёл из Кеилы, и царь отменил выход.
Сели в пустыне: в Мессаре, в теснинах, где ущелье сходится так, что в нём не разминуться, и на горе Зиф, в сухой земле. Воды там нет, кроме той, что после редкого дождя стоит в выбоинах камня; её черпали ладонью, и каждому доставалось на глоток. Костров не жгли: огонь в пустыне виден далеко. Ночью из огней там были только посты Командования — на севере, низко над краем гор. Считать их в доме Илия заведено не было; Авиафар начал в пустыне, от бессонницы, и насчитал три. Южного, что стоял над дорогой в пустыню, нет с года Амалика. У колодца он спросил меня, сколько видим мы. Я ответил: три. Он долго молчал, а потом признался, что думал, будто остальные прячет от него пустыня.
Саул искал Давида каждый день, и Господь не отдал его царю в руки — так говорят у нас. От Авиафара я знаю и другое: человек с поста спускался к нему и в пустыне, всякий