Ковчег и царь - Клод Опусов Старший
За поворотом сидели Давид и его люди. Из темноты светлое видно всё, из светлого тёмное — ничего; это знает всякий, кто входил в пещеру с полуденного солнца. Царь сел лицом к свету. Пола двойной одежды свесилась у него за спиной до самого камня. Должник слышал, как царь дышит после подъёма; кто-то из своих сглотнул так громко, что сосед зажал ему рот ладонью.
Люди зашептали Давиду со всех сторон, в ухо и в затылок: вот он, тот день, о котором тебе было сказано, — Господь отдаёт тебе врага в руки, делай с ним что хочешь. Я спрашивал потом Авиафара: такого слова не было — человек в сером плаще приносил ему о дорогах и войске, а наперсник в те дни молчал. Такие слова люди находят себе сами, когда очень хотят.
Давид встал на их шёпот. Он снял сандалии и пошёл к свету по краю, там, где под ногой не хрустит. Должник видел только его спину на свету, согнутую, потом прямую; чем Давид резал, он не разглядел. Лоскут Давид принёс в кулаке и так и сидел потом, прижав кулак к груди, будто там кололо. Резал он на чужой шёпот, а сердце ударило его уже после, когда лоскут был у него, — за этот самый лоскут.
Теперь шёпот пошёл от него к ним: нет. Упаси меня Господь тронуть моего господина: он помазанник Господень. Почему — не говорил; твердил одно слово, «помазанник», как твердят ребёнку, что в огонь руку не суют. Из темноты кто-то буркнул, что масло от копья не бережёт. Никто не засмеялся. Масло — знак Командования на человеке, и на Давиде лежал такой же, с того дня в Вифлееме, когда оно текло ему за ворот: подняв руку на один знак, он поднял бы её и на свой. Удержал он их словами и одной рукой: самый горячий уже стоял на коленях с ножом, и Давид давил ему на плечо, пока тот не сел на пятки. Не встал никто.
Царь поднялся, оправил одежду и вышел на свет, не заметив среза; отрок с копьём пошёл за ним вниз, к дороге. Тут у них за спиной крикнули: господин мой царь! Царь обернулся не сразу: сперва остановился, будто наступил на острый камень, и только потом повернул голову. Отрок, по его словам, перехватил копьё для удара и опустил: человек у входа в пещеру лежал, уткнувшись лицом в пыль. Это был Давид; за ним у входа теснились его люди и щурились на свет, как щурятся овцы, которых выгоняют из-под свода. Встав, Давид развернул лоскут на вытянутой руке, как разворачивают кожу на торгу.
Говорил он недолго и всё об одном. Царю нашёптывают, будто Давид ищет его жизни, — так пусть царь посмотрит сам, что у Давида в руке. Ты был у меня в руке сегодня, крикнул он, там, в пещере, и мне шептали: убей. Я мог — и отрезал край. Пусть Господь рассудит нас двоих и взыщет с тебя за меня, если есть за что, а моя рука на тебя не ляжет. У ворот, кончая тяжбу, старики говорят: от беззаконного выйдет беззаконие, — от меня не вышло. За кем же ты вышел, царь Израиля, за кем гонишься? За дохлым псом? За одной блохой? Отрок сам с утра ходил с той цепью под скалами; блоху, говорил он, искали всем Израилем.
Царь нашёл срез не глазами, а рукой: отрок видел, как его пальцы прошли по краю одежды и остановились. В Галгалах край Самуиловой одежды остался в руке у Саула; у Енгадди край Сауловой одежды был в руке у Давида.
Когда Давид замолчал, царь спросил: твой ли это голос, дитя Давид? — хотя стоял белый день и Давида было видно всего. Спросил и заплакал, громко, как плачут над покойником, а отрок рядом не знал, куда девать копьё. Отставшие на подъёме отроки подходили по одному и останавливались, не понимая, отчего царь плачет, а человек на склоне стоит с тряпкой в руке.
Потом он сказал то, чего отрок от него никогда не слышал: Давид праведнее его — ему платили злом, а он отдал добром. Сказал, что знает: царём будет Давид, и царство Израиля станет у него в руке. Попросил он одного — поклясться Господом, что Давид не истребит его семени и не сотрёт его имени из отцовского дома. О семени у вала просил сын; на дороге у Енгадди о нём просил отец, у отрока на глазах. Давид поклялся. Клялся он тихо, не так, как кричал, и слов отрок не разобрал. Спросят и эту клятву.
Саул постоял, глядя вверх, потом повернулся и пошёл, и отрок, догоняя его, видел, что царь так и держит полу в кулаке. Ушёл он к себе, в Гаваа, и три тысячи потянулись за ним из трещин. Давид увёл своих наверх, в Мессару, в теснины, куда с дороги не поднимешься. Лоскут он унёс с собой; должник видел его потом у Давида в суме, свёрнутым, как сворачивают кожу с записью.
Между пещерой и холмом Эхела прошли месяцы: умер Самуил, был Навал в Кармиле. Это — в следующей табличке, хотя по времени место ему здесь.
Потом зифеи снова пришли к царю в Гаваа, и донос у них был прежний, будто его выучили: Давид прячется у нас, на холме Эхела, напротив Иессаимуна. Саул снова взял три тысячи отборных, спустился в пустыню Зиф и стал станом на холме Эхела, у дороги. Давид сидел в пустыне напротив и смотрел, как они подходят: пыль над дорогой стояла весь день, и по ней было видно, сколько идёт. Соглядатаи донесли ему, что царь пришёл сам. Гора, где сидели люди Давида, стоит против холма через лощину и выше его; к вечеру с неё было видно, как в стане разводят костры и как посреди стана распрягают мулов из царского возка.
Эту ночь я знаю от Авессы, сына Саруии, брата Иоава. Рассказывал он её охотно и всякий раз начинал с того, как предлагал ударить.
Вечером, у огня, Давид спросил Ахимелеха Хеттеянина и Авессу, кто пойдёт с ним к Саулу в стан. Хеттеянин промолчал. Авесса ответил, не дав Давиду договорить: я. Ефода в ту ночь не спрашивали, и человека в сером плаще у Давидова огня не видели.
Прежде чем спускаться, Давид долго стоял на краю горы и смотрел не