Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин

Он полез за пазуху и достал завёрнутый в промасленную тряпицу свёрток.

— Что это?

— Панорама с третьего орудия, — сказал Сычёв. — Которое мы у Липок закопали. Я её нёс.

Ковалёв смотрел на этот свёрток и молчал.

Он вдруг понял, что за девятнадцать суток старшина протащил на себе через немецкий тыл, через голод, через мокрый лес и через шоссе — прицельное приспособление от пушки, зарытой в воронке за сто двадцать километров отсюда. Никому не нужное. Никогда, никем не спрошенное.

— Зачем, Сычёв?

Старшина посмотрел на него с недоумением.

— Так она ж на балансе, товарищ старший лейтенант.

К вечеру их разместили в деревне, накормили, дали спать в тёплой избе, и Ковалёв, проспав четыре часа, проснулся среди ночи и уже не заснул.

Он лежал в темноте, слушал, как за печкой храпят его четверо, и считал.

Батарея, которую он принял в августе, состояла из двадцати одного человека и четырёх орудий. За два месяца через неё прошло сорок с чем-то. Осталось четверо. Из тех, кто был при нём в первый день у дороги, в июле, — не осталось никого: Хомутов ушёл в полковую батарею ещё до Лесков, и что с ним стало, не знал никто.

Он достал тетрадь — мокрую, разбухшую, с расплывшимися чернилами на первых страницах, — и нашёл последнюю чистую.

Записывать надо было много. Про то, что мелкие группы в окружении гибнут поодиночке, а крупная с артиллерией проходит. Про распорядок, который держит людей крепче, чем еда. Про то, что орудие можно закопать и записать координаты. Про то, что панораму надо нести, даже когда это бессмысленно, потому что человек, несущий панораму, — ещё солдат, а бросивший её — уже нет.

Он записал всё это, мелко, экономя место.

А потом, в самом низу страницы, подвёл итог — коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Вывел сорок четыре.

Он посмотрел на строчку и понял, что ошибся: вывел он сто десять. Сорок четыре — это было другое число, и оно означало то, чего в ведомостях не пишут: сорок четыре человека, которых он за два месяца записал в графу, и подписал круглым старательным почерком с наклоном влево, и не смог вывести никуда.

Он не стал исправлять.

Армейский сборно-пересыльный пункт стоял в селе Кубинка, в здании школы, и представлял собой очередь.

Очередь начиналась во дворе, шла через сени, поворачивала в коридоре и упиралась в дверь бывшего учительского кабинета. В ней стояли вышедшие из окружения: поодиночке, парами, группами, в шинелях и без, в ватниках, в трофейных мундирах с содранными знаками различия, кто с оружием, кто без. Стояли по восемь-десять часов.

Оружие отбирали на входе. Ковалёв отдал свой ТТ и получил взамен фанерную бирку с номером — не расписку, а именно бирку, вроде гардеробной.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал Сычёв, сдавая карабин и глядя, как его бросают в общую кучу. — Это ж непорядок. Тут номера не переписывают.

— Не переписывают.

— Так они его потом кому попало выдадут.

— Выдадут.

Старшина покачал головой и пошёл в очередь с видом человека, у которого рухнули последние опоры мироздания.

Кормили один раз в сутки. Спали во дворе, под навесом, вповалку. На третий день Ковалёв понял, что это не злой умысел и не издевательство: через пункт за сутки проходило до тысячи человек, а работали на нём четыре командира и писарь, и людей у них не было, потому что людей не было нигде.

К следователю его вызвали на четвёртые сутки.

Это был не Шейкин. Это был толстошеий старший лейтенант госбезопасности по фамилии Оганян, с бумагами в три стопки, с воспалёнными от бессонницы глазами и с той раздражённой торопливостью, какая появляется у человека, который делает работу на десятерых и знает, что делает её плохо.

— Фамилия, звание, часть, обстоятельства выхода. Коротко.

Ковалёв доложил коротко. Оганян писал.

— Ковалёв… Ковалёв… — Он порылся во второй стопке, вытащил тонкую папку и открыл. — Так. А на вас, оказывается, есть.

Внутри лежали два листа. Ковалёв узнал почерк на верхнем — аккуратный, мелкий, чуть заваленный вправо — раньше, чем прочёл подпись.

— Это ваше дело, заведено в августе, — сказал Оганян. — Уполномоченный особого отдела дивизии Шейкин. Основания: контузия с потерей памяти, невозможность подтвердить прежнее место службы, наличие записей, содержание которых… — он поискал глазами строчку, — «не соответствует уровню осведомлённости лица данного звания и должности». Так. И второй выход из окружения, между прочим, за три месяца. Что скажете?

— Скажу, что первый раз я вышел с орудием, а второй раз — с людьми, — сказал Ковалёв.

— Все так говорят.

— У меня документы.

— У всех документы.

— У меня другие, — сказал Ковалёв. — Разрешите позвать старшину.

Сычёв вошёл, доложился, встал у притолоки и по кивку Ковалёва выложил на стол следователя всё, что нёс через немецкий тыл девятнадцать суток.

Тетрадь. Разбухшую, в клеёнчатой обложке, перетянутую бечёвкой.

Полевую сумку Дороша с перебитым ремнём.

Свёрток в промасленной тряпице.

— Это что? — спросил Оганян.

— Учёт, товарищ старший лейтенант госбезопасности, — сказал Сычёв.

И развязал бечёвку.

В тетради было всё. Расход боеприпасов по дням, с остатками на конец суток. Ведомости на людей — сорок четыре фамилии, с датами, местами и подписью командира батареи круглым старательным почерком с наклоном влево. Акт на подорванное у Вопца орудие с заводским номером. Расписка артснабжения дивизии в приёме замка и панорамы, датированная восемнадцатым августа. Запись о третьем орудии, закопанном у хутора Липки: азимут, расстояние, ориентир — три сросшиеся берёзы. Запись про мешок брюквы, взятый в деревне Клушино, дом четвёртый от околицы, — с пометкой «за нами долг». Запись о двух бойцах, умерших в лесу от истощения, с указанием, где похоронены.

Оганян листал молча.

Он был неглупый человек, этот замотанный следователь, и он видел за день по тридцать вышедших из окружения, и все они говорили ему одно и то же, и у всех была правда, и у некоторых — неправда, и отличить одно от другого по словам было невозможно.

А тут перед ним лежала бухгалтерия.

Никакой шпион, никакой дезертир, никакой запаниковавший и прибившийся не таскает через