Чужая корона - Enrique95
— Франсиско, — начал он без предисловий, тоном человека, который слишком взволнован, чтобы соблюдать протокол даже перед братом-диктатором, — пришли новости из Монтевидео. Всё хуже, чем мы думали. Флорес…
Дмитрий слушал — и впервые за это утро слушал по-настоящему, не выхватывая отдельные слова из потока, а понимая каждую фразу целиком, со всеми нюансами тревоги, которые Венансио вкладывал в голос. Тревога брата была неподдельной. Руки чуть подрагивали. Взгляд метался между лицом Дмитрия и бумагами, будто он одновременно докладывал и ждал реакции, от которой зависело слишком многое.
«Монтевидео. Флорес», — эти два слова сложились теперь не в разрозненные обрывки, а в связную картину, которую подсказывала не только чужая память, но и собственные, ещё университетские знания Дмитрия-историка. Уругвай. Внутренний конфликт, где некий Флорес при поддержке Бразилии боролся за власть против правящей партии, — тот самый узел, из которого, если он правильно помнил, и начала разматываться нить, приведшая к катастрофе.
— Дай мне документы, — сказал он, протягивая руку.
Венансио передал бумаги с явным облегчением — будто ждал не столько распоряжений, сколько того, что старший брат вообще снизойдёт до того, чтобы разбираться в деталях, а не отмахнётся привычной резкой репликой. Дмитрий развернул верхний лист — и с удивлением понял, что читает его свободно, слово за словом, без того мучительного разбора по слогам, которого боялся ещё час назад.
Всё было именно так, как рассказывал брат, и хуже: уругвайское правительство партии «бланко», традиционно связанной с Асунсьоном союзническими симпатиями, теснили повстанцы Флореса, за спиной которого стояла Бразильская империя. Само уругвайское правительство просило либо прямой военной поддержки, либо хотя бы недвусмысленного дипломатического предупреждения Бразилии.
Всё было именно так, как он и опасался. Именно так, как — если верить обрывкам знаний, всплывшим ночью, — начиналась катастрофа, унёсшая жизнь едва ли не половины населения этой страны.
«Спокойно, — сказал он себе. — У меня есть время. Это ещё не объявление войны. Это донесение, не решение. И решение будет принимать не какая-то безликая история, а я — если я не наделаю глупостей».
— Что думаешь делать? — спросил Венансио, закончив пересказ, и в его вопросе прозвучало то же нетерпение, с каким подчинённый ждёт указаний от командира, привыкшего решать быстро и жёстко.
Дмитрий подошёл к окну, выигрывая несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. За стеклом апельсиновые деревья роняли на брусчатку двора мелкие белые лепестки, где-то на заднем плане слышался лязг металла — судя по всему, шла обычная утренняя муштра гарнизона.
Он понимал: любое его слово сейчас, произнесённое человеком, обладающим абсолютной властью, могло стать первым звеном в цепи, ведущей либо к катастрофе, которую он помнил, либо к чему-то другому — если он сумеет её разорвать. Но он понимал и другое, то самое, тренированное годами реальных боевых операций правило: никогда не принимай решение под давлением чужого нетерпения, если у тебя есть хоть немного времени подумать.
— Пока ничего, — сказал он наконец, оборачиваясь. — Я хочу видеть все донесения за последние месяцы. Все. И хочу поговорить с министром иностранных дел. Сегодня, после завтрака.
Венансио явно ожидал другого — судя по тому, как дёрнулась его бровь, привычная реакция брата на подобные новости обычно была куда более резкой и немедленной. Но он кивнул, соглашаясь, и Дмитрий почувствовал, как что-то внутри него — та часть, что всё ещё оставалась спецназовцем и умела читать людей быстрее, чем те успевали осознать собственные эмоции, — отметило это несоответствие как первый полезный факт: похоже, настоящий Лопес принимал решения быстро, порой слишком быстро, действуя больше из амбиций и уязвлённой гордости, чем из расчёта. Значит, осторожность и требование дополнительных данных — уже сама по себе странность, которую могут заметить.
«Придётся оправдывать эту странность чем-то правдоподобным, — подумал он. — Плохим самочувствием. Ночью, скажем, была тяжёлая лихорадка».
— Ночью у меня была лихорадка, — произнёс он вслух, будто невзначай, наблюдая за реакцией брата. — До сих пор в голове туман. Поэтому хочу сначала документы, а потом уже решения.
Это, кажется, сработало лучше, чем он рассчитывал: тревога на лице Венансио сменилась заботой, куда более простой и человеческой эмоцией.
— Надо было позвать меня раньше, — сказал он мягче. — Всё-таки послать за доктором Фоксом?
— Нет. Уже прошло. Просто нужно время и кофе.
Венансио, кажется, удовлетворился этим объяснением и вышел, оставив брата — а на деле совершенно чужого человека в его теле — одного посреди кабинета, увешанного картами страны, которую этому человеку предстояло либо спасти, либо погубить окончательно.
* * *
Завтрак подали в другой комнате — светлой, с видом на тот же двор, только с другого угла, откуда были видны уже не апельсиновые деревья, а часть хозяйственных построек и край плаца, где действительно маршировала утренняя смена караула. Дмитрий сел во главе стола, машинально, будто тело помнило место лучше, чем разум помнил причину, и обнаружил, что стол накрыт на несколько персон, хотя, кроме него, никто пока не появился.
Он не успел толком осмотреться, как в дверях возникла женщина — и сразу стало ясно, кто это, ещё до того, как прислуга произнесла её имя.
Она была высокой, светловолосой, в платье европейского, а не местного покроя — что-то среднее между парижской модой и практичностью человека, привыкшего к жаркому климату. Двигалась она с той уверенностью, что даётся не рождением, а годами внимания к себе как к произведению искусства, которое нужно постоянно поддерживать в форме. В её испанском Дмитрий уловил лёгкий ирландский акцент — теперь, когда язык открылся ему целиком, он различал и такие тонкости, — который прорезался в первой же фразе:
— Доброе утро, Франсиско. Венансио сказал, что ночью у тебя была лихорадка. Как ты себя чувствуешь?
Элиза Линч. Имя, всплывшее ещё ночью на границе чужой памяти, теперь обрело лицо — умное, настороженное, изучающее его с той внимательностью, с какой смотрит человек, проживший бок о бок с кем-то достаточно долго, чтобы замечать малейшие отклонения от привычного.
Дмитрий понял в ту же секунду: вот кто представляет главную опасность разоблачения. Не министры, не генералы, не даже родной брат — а эта женщина, взгляд которой уже сейчас, за какие-то три секунды знакомства, успел зацепиться за что-то неправильное в его позе, в выражении лица.
— Лучше, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спасибо.
Она подошла ближе, чем позволяли обычные приличия между едва