Чужая корона - Enrique95

— У тебя сегодня странный взгляд, — сказала она тихо, почти без интонации, что делало фразу ещё более пугающей. — Как будто ты не понимаешь, где находишься.

Дмитрий выдержал этот взгляд, не отводя глаз, — единственная тактика, которую он мог противопоставить проницательности человека, слишком хорошо знавшего того, чьё тело он теперь занимал.

— Это лихорадка, — ответил он спокойно. — До сих пор голова немного не своя.

Она смотрела ещё секунду, две, три — и что-то в её лице чуть смягчилось, хотя настороженность не исчезла до конца, лишь отступила на второй план.

— Тебе стоит больше отдыхать, — сказала она наконец, садясь за стол напротив, и добавила, уже другим тоном, деловым: — Венансио рассказал мне про Монтевидео. Это серьёзно, Франсиско.

— Знаю, — ответил он, и впервые за это утро в его голосе не было притворства. — Серьёзнее, чем кто-либо из вас может себе представить.

Она подняла на него взгляд — на этот раз с искренним удивлением, будто услышала в этой фразе что-то, чего не ожидала от человека, которого знала много лет. Дмитрий понял, что сказал больше, чем следовало, но отступать было поздно, а вдобавок какая-то часть его — усталая, вымотанная бессонной ночью, вытесненная из привычной жизни в чужое тело и чужую эпоху, — вдруг взбунтовалась против бесконечной лжи и полуправды.

— Если сейчас мы примем неверные решения, — продолжил он медленно, тщательно подбирая слова, — это может стоить нам всего. Всей страны.

За окном, на плацу, взвод солдат в потрёпанной, но опрятной форме печатал шаг под палящим уже с утра солнцем — люди, которые, если он не найдёт способа изменить ход вещей, в подавляющем большинстве не доживут до старости. Элиза Линч смотрела на него через стол долгим, внимательным взглядом, в котором тревога понемногу вытесняла привычную уверенность, а Дмитрий Орлов, вчера ещё инструктор спецназа в другом мире, сегодня — верховный правитель Республики Парагвай, впервые за это бесконечно долгое утро подумал, что, возможно, самой трудной частью его новой войны станет вовсе не поле боя, а необходимость каждый день, каждый час обманывать людей, которые имели полное право знать правду и никогда её не узнают.

Кофе, поданный слугой, оказался горьким и обжигающе горячим — и это было, пожалуй, единственное за всё это утро ощущение, не требовавшее ни объяснений, ни притворства.

Венансио Лопес

Элиза Линч

После завтрака Элиза ушла — сославшись на детей, которых Дмитрий пока видел только мельком, через приоткрытую дверь соседней комнаты: двое мальчишек лет пяти и трёх, светловолосых, шумных, и совсем маленькая девочка на руках у няньки. При виде их у него внутри что-то дрогнуло — не отцовское чувство, для которого не было оснований, а острое, почти физическое понимание того, что в этой истории у ставок есть лица, и лица эти совсем детские.

Оставшись один, он не пошёл сразу в кабинет, куда уже понесли, по его распоряжению, кипы донесений. Вместо этого свернул в другую сторону коридора — туда, где, судя по памяти, которая теперь всё охотнее делилась с ним подробностями, находилась личная библиотека и то, что можно было бы назвать домашним архивом.

Комната оказалась небольшой, тесно заставленной шкафами, с одним широким окном и письменным столом, заваленным бумагами в куда более беспорядочном виде, чем в парадном кабинете. Здесь пахло старой кожей переплётов, воском и немного плесенью — неизбежным спутником влажного климата. На стене, единственной свободной от книжных полок, висел большой портрет: грузный пожилой человек с властным, тяжёлым лицом, в мундире, увешанном орденами куда обильнее, чем у самого Дмитрия этим утром.

Он узнал это лицо ещё до того, как память подсказала имя — не потому, что помнил его сам, а потому что было в нём что-то отчётливо фамильное: та же тяжёлая челюсть, та же линия бровей.

«Карлос Антонио Лопес, — всплыло знание, на этот раз не чужой памятью, а собственным, историческим. — Отец. Первый настоящий диктатор Парагвая, тот, кто закрыл страну от внешнего мира, тот, кто выстроил её экономику почти в одиночку — и тот, чья смерть меньше двух лет назад оставила сыну не просто власть, а невыносимую тень, из-под которой нужно было доказывать право на трон каждый день».

Дмитрий подошёл ближе к портрету и долго стоял, разглядывая нарисованное лицо, чувствуя, как из глубины памяти, которую он делил с настоящим Лопесом, поднимается что-то вроде эха застарелой, въевшейся в кости обиды. Отец не верил в него. Отец до последнего дня считал сына недостаточно жёстким, недостаточно решительным, слишком падким на европейские манеры и парижский лоск, привезённый из долгой дипломатической поездки. И сын — тот, чьим телом Дмитрий теперь владел, — всю жизнь горел желанием доказать обратное: что он не слабее, не мягче, что он способен быть таким же — если не более великим — правителем.

«Вот, значит, откуда растёт корень катастрофы, — подумал Дмитрий, опускаясь в кресло у стола. — Не просто амбиции политика. Уязвлённое самолюбие сына, всю жизнь пытавшегося перерасти тень отца самым простым и самым страшным способом — войной и славой».

Эта мысль тревожила больше, чем всё остальное, случившееся за последние сутки. Потому что если катастрофа коренилась не только в политических обстоятельствах — конфликте в Уругвае, амбициях Бразилии, — а в самой психологии человека, чьё тело он теперь занимал, значит, недостаточно было просто принимать другие решения. Нужно было быть другим человеком. А это означало, что рано или поздно разница станет заметна всем, кто знал Лопеса достаточно близко.

Он придвинул к себе стопку бумаг на столе — личные письма, черновики, какие-то финансовые записи имений — и начал читать, теперь уже безо всякого труда, полностью владея языком. Почерк был порывистым, местами почти нечитаемым от спешки, и чем дальше Дмитрий вчитывался, тем яснее вырисовывался образ человека, каким Франсиско Солано Лопес был до этого утра: тщеславный, обидчивый, обожавший внешние атрибуты величия — мундиры, ордена, титулы, — но при этом, что удивило Дмитрия, отнюдь не глупый. В письмах то и дело мелькали трезвые наблюдения о состоянии армии, о зависимости страны от иностранных технологий, о необходимости модернизации — мысли человека, который по-своему заботился о будущем Парагвая,