Космодесантник в 1941-м - Иван Владимирович Лагунин

Один из немцев, над которым я на мгновение застыл, занеся меч, вдруг поднял руки и громко, истерично прокричал:

— Сдаюсь! Сдаюсь! Дева Мария, спаси!

И я… опустил меч. Осмотрелся. Сопротивления уже почти не было. Лишь с конца колонны стреляла группа залегших в придорожной канаве солдат. Еще несколько самых смелых или самых глупых занимались тем же, спрятавши за деревьями. Десятки, разрубленные на куски вибромечом или прожженные лазером насквозь, лежали вокруг дороги. И десятки бежали, надеясь скрыться в лесной чаще.

Изначально я не собирался брать пленных. Что нам с ними делать? Холодные мысли солдата-убийцы требовали уничтожить всех. Но где-то в глубине… я просто не мог убивать тех, кто сдавался. Какими бы ублюдками они не были.

— Сдавайтесь! — крикнул я. — И будете жить! Выходите с поднятыми руками.

Я повернулся лицом к хвосту колонны. О щиты расплющилась еще парочка пуль. Но потом стрельба прекратилась. Стали слышны только крики раненных.

— Всем подойти ко мне!

Немцы медленно, с опаской начали приближаться. Я заметил, как двое солдат, думая, что я их не замечу, начали пробираться в лес.

Зенитный лазер выстрелил два раза. Два прожженных узким лучом тела рухнуло на землю.

— Даже не думайте! — с угрозой сказал я.

Пленных оказалось тридцать восемь человек. Грязные, окровавленные, с печатью ужаса на лицах — они сейчас не выглядели крутыми вояками. Я сгрудил их около одной из машин, и выпустил весь запас М3. Темные шарики разлетелись в стороны и принялись летать вокруг них. Толпа сжалась, от нее исходил почти физический запах страха.

— Попытка побега — смерть! — сказал я. — Ждите, когда за вами придут!

Развернулся и скрылся в лесу. У меня было еще много дел. Еще много тяжелой кровавой работы мясника. На карте, после пси-сканирования горели 84 точки. Те, кто наивно считали, что вытащили счастливый билет и сбежали после учиненной мною бойни.

Я вернулся в село только следующим утром. Встал на окраине. Пленные неровным строем, с носилками, понуро втягивались в Беловодье. Поглядеть на них явилось, кажется, полсела.

— Ну вы, товарищ Кочубеей даете… Куда ж мы их всех денем-то… — протянул подошедший Кононенков.

— Убивцы! — закричала какая-то женщина и запустила в солдат Рейха куском окаменевшей земли.

— Сволочи! Пошто пришли к нам на погибель! — заголосила вторая.

Вскоре в пленных уже летели камни, палки и вообще все, что плохо лежало.

— А-а-атставить! — рявкнул вдруг откуда-то взявшийся Сахаров. С ним было несколько вооруженных ополченцев. — Куды их, Иваныч?

Они быстро распределились вдоль колонны, беря пленных под прицел.

Кононенков почесал затылок.

— В клуб, куда ж еще… Позже будем думать.

Я проводил взглядом пленных и собрался, было, отправиться на подворье Семена, как вдруг Кононеков засунул два пальца в рот и оглушительно свистнул, привлекая внимание.

— Товарищи. Грянем наше дружное советское «ура», товарищу Кочубееву! Ура! Ура! Ура!

Я вдруг утонул в захлестнувшей волне признательность и восторга. Даже моих невеликих пси-способностей хватало, чтобы ощутить ее. Теплая пси-волна укутала, смахивая усталость и восполняя силы.

Жители Беловодья кричали «ура», кидали кепки и шапки в воздух, оглушительно свистели. Я стоял изваянием, не решаясь раскрыть скаф, и, должно быть, был красный, как помидор от смущения.

Наконец, овации улеглись.

— Спасибо вам, друзья… спасибо, — с трудом выдавил я и быстро ретировался по направлению к Семену.

Тут меня уже ждали. Агафья Мироновна хлопотала у печки. Семен, уже без палки, рубил дрова. Евстрат, с круглыми глазами тут же принялся закидывать меня тысячью вопросов. А еще тут была Лида.

Я оставил скаф на привычном месте, вышел из него, и она вдруг бросилась ко мне на шею.

— Ратибор Велеславыч… я так за вас беспокоилась, так пережива-а-ала-а-а…

И вдруг залилась горючими слезами.

Семен спрятал улыбку в бороду.

Я рефлекторно придержал Лиду за талию. Она была буквально невесомой. Но под простецким платьем вдруг почувствовались совсем недетские выпуклости…

Осторожно поставив девушку на землю и потрепав Евстрата по голове, я устало присел за уличный стол под дубом. Отдал бы скаф за душ. Хотелось смыть себя усталость и ту кровь, что сегодня пролили мои руки и которой я, кажется, оказался забрызган до макушки. Боевые коктейли распались, отдав меня в руки пси-шторма. Слишком много смертей, даже для врагов.

Семен, словно бы уловил мои мысли.

— Откушаем и в баньку, а сейчас на, держи. Выпей.

Он достал бутылку самогонки, плеснул в кружку и вручил ее мне в руки. Я, не глядя, сколько там, запрокинул ее в горло и чуть не поперхнулся. Обжигающая жидкость провалилась в желудок, Семен тут же подал соленый огурец.

Я сел, обхватив голову руками. Бушующий шторм эмоций был придавлен военной пси-блокадой, сквозь ее покрывало прорывались лишь отголоски эмоций. Вероятно, наши пси-специалисты считали, что так помогут солдатам Руссийского Царства справиться с последствиями боевых действий. Но сейчас мне казалось, будто меня раздирает на части. Там, за тонкой гранью пси-блокады бушевал настоящий шторм с ливнем и градом, а я находился перед ней, ощущая себя умирающим от жажды путником в пустыне.

Лида присела рядом, положила руку мне на предплечье и прислонилась ко мне головкой в косынке.

— Все хорошо, Ратибор Велеславыч, все хорошо. Все будет хорошо. Так было надо. вы спасли нас всех… Все хорошо…

Я вздохнул. Кивнул, загоняя все это в себя еще глубже. Но Лида, будто бы почувствовала это.

— Не каменей. Нельзя. Нельзя загонять горе в себя. Будет только хуже.

Семен вновь налил самогонки, и я вновь выпил.

«Показатели вашего личного пси-спектра зашкаливают, Оператор. Настоятельно рекомендую принять успокоительные, — раздался вдруг в голове голос Барта. — В вашем состоянии крайне не рекомендуется употребление алкоголя».

Агафья, жена Семена, поставила передо мной огромную тарелку картофельного рагу и я уже сам, своей рукой, плеснул еще в кружку. Выпил, заел огурцом.

«Сегодня, Барт, мне крайне не рекомендуется принятие успокоительных, а рекомендуется принятие алкоголя. Ты уж извини…»

И принялся за еду.

Баня — это одно из чудеснейших изобретений этого мира!

Спал я, как младенец.

А может, все дело в самогонке… А может… в Лиде, которая заботливо укрыла меня одеялом и застенчиво чмокнула в лоб.

Утром я встал словно бы новым человеком. Пси-блокады не было. От струн души лилась негромкая спокойная музыка. Я просто приказал себе больше не вспоминать лесную мясорубку. Воспоминания о вчерашнем дне были блеклыми