Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин

Сычёв не копал.

Старшина демонстративно занимался хозяйством: пересчитывал ящики, гремел у повозки, чинил при фонаре под брезентом какую-то упряжь. Копающих он обходил стороной и на лейтенанта не смотрел вовсе. Ковалёв его не трогал. Старшину, пережившего трёх командиров взвода, агитируют не словами — старшину агитируют сроком службы. Доживи до недели — начнёт здороваться. До месяца — начнёт советоваться.

К полуночи мимо позиций пошли отступающие.

Они шли всю ночь, и это была самая длинная часть ночи. Пехота — сначала ротами, потом кучками, потом по одному. Повозки с ранеными; раненые не стонали, а молчали, и это молчание было хуже стона. Батарея гаубиц — на конной тяге, в порядке, с зачехлёнными стволами: эти уходили по приказу и стеснялись этого. Санитарная фура с косо горящим фонарём. Опять пехота.

Взвод копал и смотрел. Ковалёв видел, как у бойцов дёргаются лица на каждую проходящую тень, как Илюшин всё чаще разгибается и смотрит на дорогу, на восток, куда идут все, — и как после этого лопаты начинают тыкаться вяло, через силу.

— Илюшин, — негромко позвал Ковалёв.

— Я, товарищ лейтенант.

— Иди сюда. Видишь бугор? — он показал на ложную позицию, где двое бойцов уже прилаживали под брезент бревно с разбитым колесом. — Представь: ты немецкий наводчик. По чему стрелять будешь — по бугру с колесом или вот по нам, по кустам?

Илюшин посмотрел. Длинная шея вытянулась, руки перестали теребить хлястик.

— По бугру, — сказал он медленно. — Там… там же всё как по учебнику. Я бы туда с закрытых глаз положил.

— Вот и он положит. С закрытых глаз. А мы отсюда посмотрим и запишем, откуда бил. — Ковалёв помолчал и добавил без нажима: — Они тоже по учебнику воюют, Илюшин. А учебник у них я, считай, читал.

— Это где ж вы ихний учебник читали, товарищ лейтенант? — Илюшин спросил простодушно, без задней мысли, но Ковалёв внутренне отметил: следить за языком. Слова — как снаряды у Сычёва: выдавать по счёту.

— В госпитале, — сказал он. — После контузии чего только не прочтёшь.

Илюшин хмыкнул — и взялся за лопату. И копал теперь иначе: с интересом. Ковалёв записал себе и это: этому — объяснять. Этот от «делай, что сказано» вянет, а от «смотри, как это работает» — растёт.

Под утро, когда три позиции были готовы вчерне, а ровик под снаряды — полностью, к копавшим неслышно пришёл Сычёв. Молча, ни на кого не глядя, он поставил на бруствер два котелка — полных с горкой, — рядом положил полбуханки и ушёл обратно к своей упряжи.

— Двойная, — благоговейно сказал Клюев, заглянув в котелок. — Мужики, каша двойная.

Ковалёв есть не стал — отдал свою долю Илюшину — и пошёл по позициям с обходом. Основная: полный профиль, сектора расчищены, маскировка. Запасная: готова на две трети, к вечеру дороют. Ложная: издали — не отличить, вблизи — смешно. Ровик: снаряды в стороне, под накатом из плетня и земли, у Сычёва не забалуешь.

Позади, на востоке, серело. Отступающих на дороге стало меньше — не потому, что легче, а потому, что там, на западе, уже мало что оставалось. Канонада с ночи придвинулась. Не километров пять-семь, как вчера. Ближе.

Ковалёв сел на станину своей — теперь уже не своей, взводной — сорокапятки, достал из сумки тетрадь убитого лейтенанта… нет. Стоп. Свою тетрадь. Свою собственную тетрадь лейтенанта Ковалёва В. А., 1918 года рождения, — и полчаса, пока рассветало, изучал собственный почерк. Почерк был круглый, старательный, с наклоном влево. Писать таким — переучиваться неделю. Ничего. Времени на переучивание у него, если верить учебникам, было четыре года.

В тетради, между расчётами и конспектом по матчасти, нашлась одна не служебная страница. «Мама просит писать чаще. Написать про…» — и список: про кормёжку (хорошая), про сапоги (выдали), про Зинку — спросить, вышла ли замуж.

Про Зинку, значит.

Ковалёв закрыл тетрадь. Где-то под Рязанью жила женщина, которая ждала писем от круглого старательного почерка с наклоном влево. Это была не его мать. Это была теперь его забота — как пятьдесят восемь снарядов, как одиннадцать человек, как две пушки и одна ложная.

Он посмотрел на запад, откуда завтра — может, послезавтра — придёт немец, и подвёл итог суток, коротко, как в тетради:

Взвод принял.

Немец пришёл в десять сорок того же дня, и первым пришёл не он, а его глаза.

Самолёт выполз из-за леса низко, тарахтя, — угловатый, с подпёртым крылом, похожий на костыль, и бойцы его так и назвали. Он прошёл над деревней, развернулся над выгоном и лёг в круг — спокойный, наглый, как объездчик над чужим полем.

— Не двигаться, — сказал Ковалёв негромко, и это негромкое пошло по позициям от человека к человеку. — Никому. Головы вниз, лица вниз. Лицо белое, лицо видно.

Он лежал под плетнём, смотрел из-под ветки и по-хозяйски следил за чужой работой. Костыль тянул круг за кругом, и Ковалёв ловил себя на профессиональном сочувствии: наблюдателю сверху видно всё и не видно ничего. Свежая земля читается. Тени читаются. Тропа, натоптанная за ночь, читается лучше всего — и он ночью гонял людей ходить по одной, у плетня, где трава и без того выбита.

А на выгоне лежал бугор. Красивый, приметный, с косо натянутым брезентом, из-под которого приветливо торчало разбитое колесо. К бугру за ночь протоптали хорошую, честную тропу — специально, вдвоём, туда и обратно, восемь раз.

Костыль сделал ещё круг, снизился над выгоном и ушёл на запад.

— Записал? — спросил Ковалёв.

— Записал, товарищ лейтенант, — отозвался Илюшин, у которого на коленке лежала тетрадка, а в тетрадке — время. — Десять сорок один пришёл. Десять пятьдесят шесть ушёл.

— Пятнадцать минут смотрел. Значит, что-то высмотрел. Через сколько прилетит?

Илюшин подумал, шевеля губами.

— Не знаю.

— И я не знаю. Но меньше часа. Считай с этой минуты.

Прилетело через сорок минут.

Первые две мины легли с недолётом, в овёс, и это было хорошо — по недолёту читается направление. Ковалёв лежал на боку, смотрел на часы и слушал, а Илюшин рядом смотрел на него, потому что смотреть на бугор было страшно, а на лейтенанта — не очень.

Третья мина встала точно в бугор. Четвёртая — рядом.