Дом Давида - Клод Опусов Старший
Закричал он так, что было слышно во дворе: разве я собачья голова? Он держал дом его отца, его братьев и друзей, он не ушёл к Давиду, когда к Давиду уходили родами, — а ему сегодня ставят в вину женщину. Тут же, при тех же людях, он поклялся: пусть Бог сделает с ним то и ещё больше, если он не сделает для Давида того, в чём Господь клялся Давиду, — не отнимет царства у дома Саула и не поставит престол Давида над Израилем и над Иудой, от Дана до Вирсавии. Иевосфей не ответил ни слова. Мой вениамитянин говорил, что тот и не пытался: боялся.
Клятвы Господа Давиду в нашей связке нет: есть рог в Вифлееме и есть голос за завесой в Аендоре, назвавший Давида по имени. О какой клятве говорил Авеннир, я не знаю; при Сауле о таком говорили шёпотом, а он кричал.
Вестники Авеннира пошли к Давиду в Фелам, где он тогда стоял, с простым словом: положи со мной завет, и рука моя будет с тобой — поверну к тебе весь дом Израиля. Давид ответил, что завет положит охотно, но с одним условием: лица его Авеннир не увидит, пока не приведёт Мелхолу, дочь Саула. Своих вестников Давид послал не к Авенниру, а к Иевосфею — просить назад жену, которую взял когда-то за сто краеобрезаний иноплеменников: жену просят у дома, а не у того, кто этот дом держит. Мой отец написал это слово в прежней связке один раз и больше к нему не возвращался; второй раз его сказал сам Давид. Число сошлось: сто.
Иевосфей послал людей и взял её у мужа. Мужа звали Фалтием; в Хевроне его назвали сыном Селлиса, у нас в связке он записан сыном Лаиса, из Роммы. Человек один. Мой вениамитянин шёл в той охране. Фалтий, говорил он, вышел за ними со двора и пошёл следом, плача. За повод не брался и остановиться не просил — шёл позади ослицы, как идут за одром, и так дошёл до Ваурима. Там Авеннир обернулся и сказал ему: иди, возвращайся. Фалтий постоял и вернулся. Оборачивалась ли Мелхола, мой вениамитянин не видел: он шёл впереди.
Потом Авеннир ходил по старейшинам Израиля. Вы ещё вчера и третьего дня хотели Давида себе в цари, говорил он им, — так сделайте теперь: Господь сказал о Давиде, что его рукой спасёт Израиль от иноплеменников и от всех его врагов. Такого слова у Ковчега тоже не записано; если его кто и слышал, то не у нас. Вениамину, своему колену и колену Саула, он говорил отдельно, на ухо, по родам: там уговаривать было труднее всего.
Оставалось идти в Хеврон самому. Ефод Шатра был у Авиафара, при Давиде, а спрашивать у Давида, идти ли к Давиду, Авеннир не мог. В Гаваоне, через который он шёл, стоял Шатёр, но сгиба при Шатре не было. Оставался наш наперсник.
Он пришёл ночью, без огня, с отроком, который нёс его копьё. Мне было двадцать с небольшим, и светильник по ночам в доме носил я; на стук я вышел с ним к воротам. Плащ у гостя был мокрый от росы до колен: шёл он полями, не дорогой. Назвал он себя раньше, чем я спросил, — Авеннир, сын Нира, к Хранителю, — взял у отрока копьё и воткнул в землю у ворот задним концом, как втыкают копья в стане. Этим концом он убил у источника Гаваона Асаила, брата Иоава. Что конец окован, я видел сам; с каким умыслом им били у Гаваона, мне не видно и теперь.
Пока я будил отца, гость стоял у ворот и смотрел на гребни. Огней постов было три, и один из них мигал. Он спросил, сколько их видно у нас, и, услышав, кивнул: в Манаиме не видно ни одного, за Иорданом над гребнями темно. Так записано и у Елеазара, сказал мне потом отец.
Отец вышел в облачении; шнуры наперсника на спине ему затянул я. Спрашивать отец повёл гостя не в дом, а к порогу Аминадавова дома, где под покровами стоял Ковчег. Сам стал в дверях, лицом к покровам, под которыми херувимы, а Авеннира оставил на пороге; переступить тот и не пытался. Отец спросил, за кого он спрашивает. За одного человека сгиб не открывают; Авеннир, видно, это знал и ответил сразу: за Израиль. Ещё он сказал, не дожидаясь вопроса, что держал этот дом, сколько мог, а теперь несёт его тому, кому его обещали. Отец велел ему спросить так, чтобы ответ уместился в одно слово. Авеннир помолчал и спросил: идти ли мне в Хеврон?
Чужой свет сгибу мешает — так записал Финеес в Вефиле, — и отец велел мне укрыть светильник. Я прикрыл огонь полой плаща. Отец раскрыл сгиб, где лежат Явление и Истина. Свет встал сразу, короткий, как поднимается пламя, когда отворяют дверь, и лёг. Так встаёт «да». Я увидел это в ту ночь впервые: до того отец учил меня этому по табличкам Финееса, как учат буквы. Отец сказал: иди. Когда я открыл огонь, Авеннир уже кланялся.
Больше он не спросил ничего. Вынул копьё из земли и ушёл с отроком до света, на юг. Тем же «иди» с постов когда-то подняли в Хеврон Давида.
Ответ был о дороге. О возвращении Авеннир не спросил, и сгиб о нём не сказал ни слова: вещь Командования не обещает, писал Финеес, она отвечает на то, о чём спросили. Спросили её за Израиль, и за Израиль ответ сбылся — об этом в своём месте. Я же в ту ночь принял «иди» за обещание и радовался ему до утра. Пишу это против себя.
В Хеврон Авеннир пришёл с двадцатью мужами, и Давид устроил им пир. Как клали завет, я знаю от Авиафара. Клали его так, как в табличках из Ура кладут заветы цари городов: вестники носят слова туда и обратно, потом ставят условие, потом пьют из одной чаши и клянутся перед Шамашем, свидетелем клятв. Здесь свидетель у обоих был один — Господь. Вставая из-за стола, Авеннир сказал, что пойдёт и соберёт к господину своему царю весь Израиль: пусть положат с ним завет, и будет Давид царствовать надо всем, чего пожелает его душа. Давид отпустил его, и он ушёл с миром.
Человек в сером плаще в те месяцы к Авиафару не приходил ни разу, и о завете