Дом Давида - Клод Опусов Старший

Иоав вернулся в тот же день из набега, с людьми Давида и с большой добычей. У ворот ему сказали: был Авеннир, сын Нира, царь его отпустил, и он ушёл с миром. Иоав пошёл к царю, не отряхнув пыли, и спросил, что тот сделал: Авеннир сам пришёл к нему в руки — зачем было его отпускать? Разве царь не знает Авеннира, сына Нира? Тот приходил обмануть его, высмотреть, как он выходит и как входит, и всё, что он делает. Что ответил царь, мне не рассказали. Иоав вышел от него и, не сказав царю ни слова, послал вестников вдогонку. Они нагнали Авеннира у колодца Сеирам и сказали ему: возвращайся. Чьё это слово, они не сказали. Он вернулся.

У ворот Хеврона Иоав отвёл его в сторону, в проём, будто поговорить без чужих ушей, и там ударил в пах — туда же, куда у Гаваона Авеннир ударил Асаила. Авеннир умер у ворот, за кровь Асаила, брата Иоава. Стерегли его оба брата, Иоав и Авесса, с того самого дня. Это я знаю от людей Иоава: рассказывали они без стыда, как рассказывают о долге, который наконец взыскали.

«Возвращайся» Авеннир сам говорил тем, кто шёл за ним следом: Асаилу у Гаваона, Фалтию у Ваурима. Асаил не вернулся. Фалтий вернулся и остался жив. У колодца Сеирам это слово сказали ему самому.

Царь узнал обо всём, когда дело было сделано, и сказал, что сам он и царство его чисты перед Господом навеки от крови Авеннира, сына Нира: пусть она падёт на голову Иоава и на весь дом его отца, и пусть не переводятся в том доме больные, увечные, павшие от меча и те, кому не хватает хлеба. Потом велел Иоаву и всему народу разодрать одежды, опоясаться вретищем и плакать перед Авенниром. Иоав разодрал одежду вместе со всеми. Сам царь шёл за одром.

Авиафар за одром не шёл — с ефодом к мёртвым не ходят — и смотрел с кровли над воротами; от него я знаю остальное. Авеннира похоронили в Хевроне. У гробницы царь заплакал в голос, и весь народ плакал с ним. Потом он сложил над Авенниром плач, короткий, и начинался плач вопросом: смертью ли Навала умереть Авенниру? Руки твои не были связаны, ноги не были в оковах — ты пал, как падают перед сынами неправды.

Как умер Навал, записал мой отец: наутро после пира жена рассказала ему, от чего его спасла, сердце у него замерло, он стал как камень и дней через десять умер у себя дома. Навала никто не звал и не обманывал: он умер от своего безумия. Руки у Авеннира были свободны, и меч был при нём; его не одолели — его позвали.

Народ приходил к царю с хлебом, пока был день, но он поклялся, что не возьмёт в рот ни хлеба, ни чего другого, пока не сядет солнце. Люди смотрели на него весь тот день, и всё, что он делал, было им по сердцу. В тот день весь народ и весь Израиль узнали, что убил Авеннира не царь. Я не думаю, что он плакал для них. Думаю, он знал, что они смотрят, и одно другому не мешало.

Вечером он сказал своим отрокам: знаете ли, что сегодня пал в Израиле великий вождь? Я ему родич и ныне поставлен царём, а сыновья Саруии жёстче меня. Пусть Господь воздаст тому, кто делает зло, по его злобе. Иоава он не тронул: воздать оставил Господу.

Сгиб сказал Авенниру «иди», и в Хеврон он пришёл дважды: в первый раз — по ответу, во второй — по слову Иоава. Весть о его смерти пошла на север, в Манаим, той же дорогой, по которой он уходил с миром.

В Хевроне меня записали юношей. Царские писцы переписывали всех, кто пришёл к помазанию, по коленам и по домам, и против моего имени один из них поставил это слово и больше ничего. Мне было двадцать четыре года. Отцовскую палку для счёта я взял с собой по привычке и в первый раз в жизни оказался не тем, кто считает, а тем, кого считают.

Послал меня отец. Сам он не пошёл: Хранитель отходит от Ковчега, только когда его зовут, а в Хеврон звали колена, не Хранителя. Ковчег стоял, где стоял, — на холме, в доме Аминадава, и за ним не приходил никто. Со мной отец отпустил мужей нашего дома, всех, кто мог дойти; наперсник остался на нём. Отпуская, он велел мне после помазания остаться при царе. Я спросил зачем. У царя теперь будет своя память, сказал он, пусть рядом с ней постоит наша.

Колена пришли все, каждое со своими старейшинами, и стали станами по склонам вокруг города. К ночи на склонах зажглось столько костров, что я по привычке начал их считать и бросил: они мигали, как мигает всякий костёр, а меня учили считать другие огни. Наш дом поставили ниже стены, у источника, по соседству с вениамитянами из Манаима. В первый же вечер двое из них пришли к нашему огню за углями — сырые дрова у них не разгорались — и просидели у нас до ночи. Говорили о Манаиме, перебивая друг друга, а я слушал, где они разойдутся. Не разошлись ни в чём. Их рассказ я и записал.

Когда в Манаим пришла весть, что Авеннира убили в воротах Хеврона, у царя Иевосфея, сына Саула, опустились руки. Так они и сказали, и старший показал как: положил ладони на колени и оставил их лежать. Царь перестал выходить к воротам, с тяжбами к нему больше не шли, вестники подолгу сидели у порога и уходили ни с чем. Ночами, говорили они, он не спал, а днём засыпал там, где сидел. Весь Израиль, который Авеннир почти уже довёл до Хеврона, встал посреди дороги, как стадо, у которого убили вожака, а другого ещё нет.

При царе были два начальника отрядов, братья Ваана и Рихав, сыновья Реммона из Беерофа. Вениамитяне назвали их своими и тут же поправились: своими по записи. Беероф со времён Иисуса считается за Вениамином, но город это гаваонский, один из четырёх, как и наш Кариафиарим. Беерофяне давно ушли из него в Геффаим и живут там пришельцами до сих