Микробиолог. Спасти Ленинград. - Валерий Александрович Гуров

— Поглядим, — согласился я. — Работы всем хватит.

Я направился к своему месту, и люди вдруг расступились. Аплодировать начали не сразу. Сперва один человек, потом присоединились ещё несколько. Часть людей промолчала. Ступин не хлопал вовсе — отвернулся и что-то сказал соседу.

Но главное уже произошло. Теперь про автоклавы, старое оборудование и военный резерв услышал весь институт. Я вернулся на место и наконец позволил себе выдохнуть. Первый ход получился. Слишком громкий, между прочим, и оставалось понять, кто именно в институте следит за такими громкими ходами.

И тут я почувствовал чей-то внимательный взгляд — не враждебный, не дружелюбный, но именно что внимательный и оценивающий.

Так обычно смотрят на человека, которого впервые заметили по-настоящему.

С краю за столом вместе с директором сидел незнакомый мне мужчина лет сорока, невысокий и широкоплечий, в неприметном тёмно-сером костюме.

И сам мужчина этот был подстать — совершенно неприметный.

Он не аплодировал, только внимательно наблюдал. Потом достал блокнот, карандаш в его пальцах побежал по бумаге.

Писал он недолго, наверное, лишь пару строчек.

Тогда я ещё не знал, что зовут его Климом.

Собрание едва закончилось, а я уже ощутил, как изменилась атмосфера — неуловимо, но изменилась. Кто-то хлопнул меня по плечу, кто-то пожал руку; я же собрался уже поймать Ленку и идти с ней снова к каталогу, но возле лестницы меня остановил тот самый мужчина в тёмно-сером костюме.

Он возник передо мной без всякой поспешности, но с идеальной точностью.

— Товарищ Шереметьев?

Голос у него был низкий, спокойный, даже немного усталый.

— Да, — я оглядел незнакомца, уже догадываясь, что за организацию он тут представляет.

— Клим Петельников.

Он не назвал ни отчества, ни должности, и это само по себе было неприятно.

Я спокойно пожал протянутую руку.

Ладонь оказалась крепкой, сухой, пожатие крепким, но без показной силы.

— Хорошо выступили, — сказал Клим.

— Спасибо.

— Убедительно получилось, товарищ Шереметьев. Александр, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь. Рад, что слова мои вам понравились.

Клим чуть улыбнулся.

— Не любите похвалы?

— Просто не привык.

— Это заметно.

Он говорил негромко, и вроде бы ничего особенного в этом разговоре не было; обмен обыденными на первый взгляд фразами. Обычный человек после митинга остановил молодого сотрудника — сказать пару слов, быть может, и впрямь похвалить. Но я уже понимал, что ошибиться здесь нельзя.

— Вы, товарищ Шереметьев, давно в институте?

— Недавно, месяц всего. Из техникума, по распределению.

— И вы, Александр, у нас химик-технолог?

— Да, — я пожал плечами. — Тут что-то не так?

— Не то чтобы не так, просто говорите, словно уже лет десять хозяйством заведуете.

Я смотрел ему прямо в глаза, твёрдо и без тени сомнения.

— Нас в техникуме хорошо учили, и здесь я времени не терял, не прохлаждался.

— Несомненно, — он вновь улыбнулся, но взгляд оставался острым, внимательным, оценивающим. — И всё же интересно. От молодого человека ваших лет в первые дни войны естественно ждать заявления о добровольцах, о фронте, о ненависти к врагу. А вы с утра останавливаете демонтаж оборудования, потом говорите перед всем институтом о срыве поставок, госпиталях, спирте и стерилизации.

— Я говорил о сохранении действующих мощностей.

— Вы упомянули, что новое оборудование может задержаться.

— Может.

— Почему?

— Потому что оно не здесь.

— Откуда должно прийти?

— Из Минска, насколько я помню слова Капитона Ивановича.

Клим чуть прищурился.

— И вас именно это встревожило?

— Меня встревожило, что старое оборудование уже снимают, а новое ещё не принято и не запущено, — я раскладывал по полочкам свою логику.

— Вы понимаете, товарищ Шереметьев, что разговоры о возможных срывах, задержках и нехватке оборудования в первый день войны могут быть истолкованы как распространение панических настроений?

— Понимаю. Поэтому и говорю не в коридоре, а письменно и по делу. Докладная уже на столе директора лежит.

Клим помолчал, словно проверяя, начну ли я оправдываться.

— Тогда объясните, откуда у вас такая уверенность.

— Уверенности нет, — сказал я. — Но есть расчёт: готовыми надо быть к любому стечению обстоятельств.

— Поясните, — потребовал Клим.

— Если новое оборудование придёт вовремя, мы только потеряем разве что пару дней, да будем выглядеть перестраховщиками. Но лучше уж мы перестрахуемся, потому что если поставки не будет, а старые автоклавы мы уже сдадим на слом, эффективность работы нашей сильно упадёт. Едва ли мы можем себе это позволить в военное время.

Клим молчал, и я пошёл в атаку по всему фронту.

— То же самое с остальным. Если госпиталям хватит стерильных материалов и гидролизного спирта, прекрасно. Если не хватит, поздно будет вспоминать, что у нас стояли рабочие автоклавы, пока кто-то не сдал их во вторцветмет.

— Сильные выражения, — заметил Клим, зачем-то извлекая блокнот из кармана.

— Зато точные, — отрезал я.

— Вы всегда так говорите с незнакомыми людьми?

— Нет.

— А сейчас почему?

— Потому что вы спрашиваете не из праздного любопытства.

Он чуть наклонил голову, словно оценивая этот мой ответ.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, но потом Клим кивнул, убирая блокнот во внутренний карман пиджака.

— Ладно, товарищ Шереметьев. Работайте.

Клим снова едва заметно улыбнулся и раскрыл передо мной красную книжечку.

— Это чтобы у вас сомнений не было, товарищ Шереметьев.

Ну разумеется. Старший лейтенант госбезопасности.

— Нервный день у всех сегодня, — заметил он как бы между прочим.

— И не говорите, — сухо сказал я.

— Советую вам, Александр Сергеевич, запомнить как следует: все предложения по снабжению, оборудованию, госпиталям и прочим военным нуждам — через директора и письменно. Самодеятельность сейчас может быть полезной, а может оказаться и весьма вредной. Граница тонкая.

Он сделал короткую паузу.

— Мы с вами ещё побеседуем.

Я смотрел ему вслед и понимал — первый контакт состоялся. Это было хорошо.

Плохо было то, что теперь за мной будут смотреть в оба.

А значит, следующий шаг должен быть оформлен безупречно.

Митинг закончился, но работать после него никто толком уже не мог, какая уж тут работа!.. Всё из рук валится.

Я собрался было вернуться к Ленкиному каталогу, но у лестницы меня перехватил мой непосредственный начальник — заведующий лабораторией Алексей Николаевич Лебедев. Выглядел он очень