Операция «Зеркало» - Дмитрий Штиль

Смывая с рук мыльную пену, я слушал звуки квартиры. На кухне шкварчала сковородка, тихо бормотала радиоточка — диктор читал вечернюю сводку новостей. В ванной на веревках сохли бесконечные пеленки. Этот мир разительно отличался от кабинетов Игнатьева и Зуева, от многоходовок ЦРУ и аналитических выкладок Макарова. Здесь не было двойного дна. Только этот теплый запах дома и сопение в кроватке.

Я прошел на кухню и сел за стол. Мама поставила передо мной дымящуюся тарелку с тушеной картошкой, нарезала черный хлеб.

— Совсем Ленуся извелась, — вполголоса ворчала мама, наливая чай в чашки в горошек. — То одно, то другое. А я ей говорю — парень в деда пошел, характером в корень. Вон как кулачки сжимает, когда плачет. Весь в тебя, Витька, такой же упрямый рос.

— Пусть растет, — отозвалась Лена, присаживаясь рядом и обхватывая кружку ладонями. — Лишь бы здоровый был. Наши девчонки из аналитического на днях звонили, говорят, в Четвертом главном управлении Минздрава, в ЦКБ, аппараты новые поставили, ультразвуковые. Говорят, можно даже сердечко смотреть, как бьется. Но туда только по спецпропускам пускают, для номенклатуры.

— Опять ты про свои аппараты, — отмахнулась мама. — Вырос пацан, и ладно. Главное, что спит сейчас. Ты ешь, Витя, ешь.

Я ел горячую еду и молча слушал их. Мой взгляд скользил по кухне. По белым деревянным рамам окон, заклеенным на зиму бумажными полосами. По банке с желтыми драже «Гендевита» на подоконнике. По лицу матери, искренне уверенной в том, что завтрашний день будет таким же предсказуемым, как сегодняшний. По Лене, которая теперь видела смысл жизни в этом маленьком человеке в соседней комнате.

Они жили в стабильной системе, горизонт планирования которой измерялся десятилетиями. Жизнь была расписана на года вперед: ясли, сад, школа, институт.

И только я знал, что будет через несколько лет. В моей памяти из 2011 года мелькнули картинки. Пустые, выметенные дочиста прилавки гастрономов в 1990-м. Обесценившиеся в один день сбережения на сберкнижке. Талоны на мыло и сахар. Стрельба на улицах, братки в кожаных куртках, делящие заводы, на которых сейчас горбатились миллионы таких же простых людей, как моя мать.

Я посмотрел на стену, за которой спал мой сын. Когда грянет 1991 год, ему будет всего семь лет. Он только пойдет в первый класс. В тот самый год, когда его Родина прекратит существовать. Ему придется расти не в безопасных советских дворах, а в диких джунглях девяностых, где право силы заменит силу закона.

Я не был коммунистическим фанатиком. Мне было плевать на мировое торжество социализма и амбиции престарелых членов Политбюро. Но мне было не плевать на этих людей на кухне и на того пацана в кроватке.

Вся моя возня с аналитическими отчетами, интриги с контрразведкой, выстраивание ловушек для ЦРУ — всё это вдруг перестало быть абстрактной игрой разума. Это стало вопросом личного, физического выживания моей семьи. Я должен был сохранить этот бетонный периметр стабильности, чего бы мне это ни стоило. Периметр их безопасности должен быть сохранен. Любые жесткие меры воздействия на объект или методы противодействия резидентуре США теперь признавались мной абсолютно целесообразными.

— Витя? — голос Лены вывел меня из оцепенения, она внимательно смотрела на меня. — Ты чего застыл? Чай остынет.

— Да, — я моргнул, возвращаясь в реальность уютной советской кухни, и взял кружку. — Задумался. Рабочий процесс из головы не идет.

— Ты дома работу оставляй, — строго сказала мама, собирая пустые тарелки. — Вон, лучше скажи, вы коляску-то решили как менять? Тетя Зина из Саратова звонила, говорит, у них в «Детском мире» одни наши, дубовые стоят, колеса на втором месяце отлетают.

— Коляску я решу, — спокойно ответил я, делая глоток крепкого чая. — Через спецраспределитель достанем немецкую. Производства ГДР. «Zekiwa», с нормальной рессорной амортизацией. Не волнуйся, мам. Все будет нормально.

Оперативный штаб развернули в промерзшем милицейском автобусе ПАЗ, припаркованном во дворе за кирпичной девятиэтажкой. Внутри пахло бензином и мокрой шинельной шерстью.

За откидным столиком сидел майор из группы «А» КГБ, листая поэтажный план здания. Напротив него нервно курил капитан из военной прокуратуры гарнизона.

Мы с профессором Макаровым вошли в автобус, я предъявил удостоверение. Майор мельком взглянул на мое удостоверение, затем на приложенное к нему предписание из 6 Главка КГБ. Его брови чуть поползли вверх, но он молча кивнул на свободный край стола.

— Входите. Ситуация нестандартная. Двое срочников стройбата, Егоров и Рябов. Забаррикадировались в подсобке аптеки. Три женщины-заложницы. Требуют транспорт до Внуково и самолет. Милицейские переговорщики час читали им лекции про воинский долг и пугали трибуналом. В ответ они прострелили витрину. Мои люди готовы на штурм, но подсобка глухая, дверь одна. Без трупов среди заложников не обойдется.

Я стянул перчатки и повернулся к капитану-прокурору.

— Личные дела привезли? Что за люди?

Капитан торопливо подвинул мне две тонкие картонные папки.

— Обычный контингент. Егоров, двадцать лет, из Свердловска. Рябов, восемнадцать, из деревни под Рязанью. Вчера ночью вскрыли оружейку, взяли два АКМ. Утром напоролись на патруль, ранили милиционера, запаниковали и влезли в эту аптеку.

Я открыл дело Егорова. Глаз привычно цеплялся за детали. Семья потомственных рабочих с Уралмаша. Отец — бригадир. Характеристики со школы и ПТУ ровные, отмечается «прямолинеен, склонен к конфликтам на почве личного понимания справедливости».

— Почему они побежали? — я поднял глаза на капитана. — Стройбат — не десант, там просто так с автоматами в бега не уходят. Что произошло в части?

Капитан отвел взгляд и затушил сигарету.

— Да обычная бытовуха. Дедовщина. Прапорщик Зимин у них там… лютовал немного. Ну и старослужащие. Рябова этого прессовали сильно. А Егоров за него заступился. Ночью Егоров избил Зимина до полусмерти в каптерке, ну и, видимо, понял, что теперь ему дисбат светит. Сорвались.

Профессор Макаров, до этого молча изучавший документы через мое плечо, тихо хмыкнул. Он поправил очки и посмотрел на майора «Альфы».

— Вы не с теми людьми ведете переговоры, майор, — скрипучим голосом произнес ученый. — Ваши переговорщики разговаривают с ними как с закоренелыми террористами. А это загнанные в угол мальчишки, которые устроили бунт против несправедливости.

— Мне без разницы, кто они, — отрезал командир спецназа. — У них оружие и заложники.

— В этом и кроется ключ. —