Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

Иноплеменники стояли станом у Афека, Израиль — напротив, у Авенезера. О первом бое я узнал от тех самых людей, что пришли потом за Ковчегом: бились в поле, строй на строй, наши не устояли, и легло четыре тысячи. Это число мне после называли все, кто вернулся, и называли одинаково, а у нас так считают редко.

Ночью в стане сошлись старейшины. За что Господь побил нас сегодня перед иноплеменниками, спрашивали они друг друга — и сами себе ответили: за то, что Ковчег стоит в Силоме, за завесой, а не здесь. Надо принести его, поставить посреди стана, и он вынет нас из их рук. Кто сказал это первым, посланные не знали или не захотели назвать.

Двое посланных дошли до Силома к полудню. Пыль на них была по колено, у одного в руке так и осталась недоеденная лепёшка: шли, не присев. В воротах двора они сказали, с чем пришли, — громко, на весь двор, как говорят люди, которым велено не спрашивать, а передать. Илий на седалище у столба повернул голову на голос и промолчал. Ответили его сыновья, Офни и Финеес, оба разом, будто ждали: брать.

Спросить, идти ли Ковчегу, не догадался никто. Спросить было чем: сгиб с Явлением и Истиной лежал у меня на груди, закрытый, как все эти годы. Меня не позвали, а сам я не вызвался. Тогда я думал, что это их спор и их решение. Теперь думаю, что из всех вопросов моих лет этот был самый нужный, и его не задали.

Выносили быстро, и я считал, как считаю печати на ларях. Шесты кладут на плечи, и к самому Ковчегу ладонью не прикасаются, — отроки взяли шесты в руки, у пояса, и костяшки их пальцев стучали о золото. Поверх покровов кладут цельный синий покров, — его не положили: он лежал в ларе под моей печатью, ключ висел у меня на поясе, и о ключе меня тоже не спросили. Несут левиты дома Каафа, в ногу, чтобы не качнуть, — несли четверо отроков от котлов, двое из них те, что ходили с вилкой, и шли вразнобой, как ходят люди, никогда не носившие ничего вместе. Впереди идёт Хранитель в наперснике, — впереди шли посланные старейшин, а сыновья Илия шагали по бокам и торопили. В дверях Шатра Ковчег качнуло, и угол прошёл от столба на ширину ладони. Правила эти не о почтении. Их писали так, как пишут правила для огня: огонь не спрашивает, с каким сердцем его несут, — только как.

Я стоял в воротах двора, в наперснике, и сказал: так нельзя. Сказал один раз и негромко. Слышали меня все, кто был у шестов и по бокам; никто не ответил, никто не сбавил шага. В воротах Хранителя в облачении не обходят: его можно только отодвинуть или переступить, а отодвинуть меня при всём дворе не посмел бы и Финеес. Я знал это и тогда. Я отступил на шаг, чтобы меня не задело углом.

Под покровами, на расстоянии вытянутой руки, мимо меня пронесли два кованых херувима и пустоту между их крыльями, из которой когда-то говорил Господин Командования. У Иордана, записал Елеазар, когда из-под покровов говорил Господь, у державших шесты поднимались на руках волоски, как перед грозой. Я посмотрел на свои руки. Волос лежал. Старейшины звали в стан Господа, а несли им пустое место между крыльями, и в тот день оно молчало так же, как молчало при мне всегда.

Я остался при дверях и не лёг поперёк порога.

Наперсник так и остался на мне: о нём не вспомнил никто, и я не напомнил. Ефод Шатра висел где всегда, на крюке у дверей, за спиной у Илия, и там и остался. Это две половины одной вещи, и шили их у горы, чтобы носить вместе: в ефоде спрашивают, в сгибе наперсника лежит ответ, и одно без другого — что замок без ключа. С того дня половины лежали врозь, и вместе их больше не надевал никто.

Что было в стане, я знаю от вестника, о котором скажу ниже: ночью он сидел у нашей стены, и я носил ему воду; пил он мелкими глотками и всё смотрел на дорогу, будто за ним ещё гонятся. Когда Ковчег внесли в стан — к ночи, при факелах, — закричал весь Израиль, и земля, сказал он, загудела. Так кричали под Иерихоном, и тогда после крика осела стена. Старейшины помнили дни Иерихона и не помнили ночей: все те ночи, записал Елеазар, у стен были люди поста в серых плащах. Под Афеком таких ночей не было. Гудело от наших же ног и щитов.

Крик услышали и в Афеке. Что было там, я знаю от пленных, взятых много лет спустя под Массифой: я расспрашивал их сам, и двое, стоявшие тогда мальчишками при обозе, помнили одно и то же. Сперва у них спрашивали, что за крик у евреев, — так нас зовут иноплеменники. Потом узнали про Ковчег и заголосили: к евреям пришли боги, такого не бывало ни вчера, ни третьего дня, и это те самые боги, что били Египет всякой язвой и в пустыне. Про Египет там знает всякий: в приморских городах до сих пор рассказывают о ночи, когда над Мен-нефером стояла колесница. Говорили они «боги», а не «бог». Я их не поправлял.

Потом начальники стали кричать другое: будьте мужами, не то сами пойдёте в работу к евреям, как они ходили в работу к вам. Страх обернулся у них силой. Кто решил, что против него боги, дерётся как человек, которому нечего терять.

Во втором бою Израиль побежал, всякий к своему шатру, и побили нас так, как на моей памяти не били никогда: из строя легло тридцать тысяч. Ковчег взяли. Офни и Финеес были убиты там же, оба в один день, — как назвал это когда-то в наших воротах человек в сером плаще. Хоронить брата не пришлось ни одному. Иноплеменники, сказал вестник, унесли Ковчег на плечах и в ногу: чужие несли его правильнее, чем свои. Куда его понесли и что было с ним дальше, я узнал от