Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

В Силоме ещё ничего не знали. Двор в эти дни стоял тихий, котлов не разжигали: все, кто мог держать копьё, ушли к Афеку. Я ходил к завесе, как всегда, и стоял перед пустым местом, как перед занятым: в отлучке Ковчег бывал и прежде и всякий раз возвращался. В день, когда пришла весть, седалище Илия с утра вынесли от столба к воротам. Велел он сам: у ворот, сказал, дорогу слышно раньше. За все мои годы его не сдвигали ни разу, отроки волокли его вдвоём, и тумбы оставили на плитах царапины. Илий сел лицом к дороге и не вставал до вечера. Ему было девяносто лет, глаза его давно ничего не видели; он смотрел на дорогу, которой не видел, потому что сердце у него было не на месте за Ковчег.

Вестник прибежал под вечер. Он был из Вениамина, молодой, почти мальчик; одежда на нём была разодрана, на голове земля. Сперва он пробежал через город, и город закричал раньше, чем узнал, о чём: землю на голове у нас понимают без слов. Илий услышал крик и спросил, что там кричат, — сперва ни у кого, потом у тех, кто стоял рядом. Ему не ответили.

Вестник подошёл к нему сам. Что там было, сынок? — спросил Илий. Тот ответил четырьмя вестями, и каждая была тяжелее прежней: Израиль побежал; народу побили много; оба твоих сына убиты; Ковчег взят.

Три первые вести Илий принял сидя и не шевельнулся. На четвёртой, на слове о Ковчеге, он опрокинулся с седалища навзничь, у самых ворот, — старый был человек и тяжёлый, — и больше не встал. Двадцать лет он судил Израиль от своего столба, а кончил у ворот, куда седалище вынесли в первый и последний раз.

Я стоял у стены двора и к нему не подошёл: Хранителю нельзя к мёртвому. Его подняли и унесли другие. Из всех правил того дня это единственное, которое я соблюл, и соблюсти его было легче всех.

Жена Финееса, невестка Илия, была на сносях. Весть дошла до неё в тот же час: Ковчег взят, свёкор и муж мертвы. Она присела, где стояла, и родила — схватки, сказали мне женщины, бывшие при ней, повернулись на неё разом. Этих родов она не пережила. Женщины говорили ей: не бойся, у тебя сын. Она не ответила и, кажется, не услышала. Перед концом она назвала мальчика — за Ковчег, за свёкра, за мужа: сказала «увы» и потом «бесславный». Женщины вынесли имя к мужчинам, как услышали, двумя словами, и во дворе мальчика так и звали — Увы-Бесславный; в роду его записали иначе. Ушла слава от Израиля, говорили женщины: взят Ковчег.

Славой в словах, что Господь диктовал у реки, зовётся светящееся облако над Шатром, в котором ровно гудела колесница Господина Командования. Над Силомом при мне оно не стояло ни разу. Слава ушла раньше Ковчега и не в один день — по одному огню.

Силом кончился в тот вечер, хотя с виду не кончилось ничего. Двор стоял, Шатёр стоял, ворота на ночь закрыли, как всегда. Я обошёл всё, что мне поручено, как обходил каждый вечер. Свиток лежал на плитах у края завесы — я проверил его при светильнике. Лари стояли у стены, печати на них были целы, синий покров лежал в своём ларе нетронутым. Наперсник был на мне. Не хватало одного.

Ночью я поднялся на холм и пересчитал огни постов. Шесть, без крайнего северного, как прошлой осенью. Они стояли на своих гребнях ровно, не мигая, как стояли вчера и год назад. Я ждал, что погаснет хоть один, — это было бы понятнее. Не погас ни один, и тогда я понял другое: Ковчег взяли не у них. Его взяли у нас.

Утром я пошёл к завесе, как ходил каждое утро с того года, как надел облачение, и на полдороге остановился. Положил ладонь на наперсник и простоял столько, сколько положено стоять у завесы, — на полдороге, лицом к пустому месту. Потом вернулся к ларям.

Сам я в земле иноплеменников не был. Всё, что здесь стоит, я знаю от медника Мариса из Азота: двадцать лет спустя его взяли в плен под Массифой и поставили работать в нижних дворах Кариафиарима, под холмом, где стоит Ковчег. Настоящего его имени у нас не выговаривали. Я расспрашивал его в разные годы, по одному делу за раз, и он ни разу не сбился.

Спросил я его сперва о покровах. Не о людях и не о городе — о покровах: так меня выучили, и я записываю это против себя. Покровы, сказал Марис, сняли в первый же вечер, чтобы жрецы видели, что взято, и снимали их те же, кто нёс Ковчег от Авенезера. Наутро его накрыли снова, своей тканью. Заглядывали ли под крышку, Марис не знал: его позвали только утром. Потом он сам спросил меня, что в ящике. Я не ответил, и больше он об этом не спрашивал.

В доме Дагона он работал давно — каждую весну перебирал медную чешую на образе, потому что у моря медь зеленеет. Образ стоял в глубине, против дверей, выше человеческого роста, резной, из кедра. Лицо у него было человеческое, с бородой, руки человеческие, и в опущенной левой — малое ведёрко, каким черпают воду. Поверх человека — рыба. Рыбья голова сидела у него на темени, как колпак, пасть раскрыта над лбом, а шкура в медной чешуе спадала по плечам и по спине до самых пят.

Когда он дошёл до чешуи, я больше ни о чём не спросил, а в следующий раз пришёл к нему с одной вещью из наших ларей. Рядом с табличками из Ура, которые принёс когда-то дом Фарры, у нас лежат каменные печати из Шинара — валики в палец длиной, с резьбой по кругу. На самом камне резьбы не разберёшь, пока не прокатишь его по сырой глине. Я прокатил один по краю мокрой таблички и молча показал Марису. На глине из волн выходил человек в рыбьей шкуре, от плеч его текли две струи, и в струях плыли рыбы. Марис смотрел долго. Потом сказал: он. Только у нас он стоит, а здесь выходит из воды.

Над человеком на печати вырезаны два знака. Сын мой Амария, которого я отдал учить старые