Чужая корона - Enrique95

— Ваше превосходительство, — доложил адъютант, вытянувшись в проёме, — генералы собрались, как вы распорядились вчера вечером. Ждут в зале совета.

Дмитрий не распоряжался ничем подобным — распоряжался вчера вечером настоящий Лопес, тот, чьи решения он теперь наследовал вместе с телом, не имея возможности спросить, что именно было задумано. Оставалось одно: идти и на ходу разбираться, зачем созван совет, по лицам и первым фразам тех, кто в нём участвует.

— Иду, — коротко сказал он, поднимаясь, и мысленно взял на заметку то, что уже начинало складываться в неприятную закономерность: тело действовало быстрее разума, вчерашние решения аукались сегодня, а он сам постоянно оказывался на шаг позади собственной, чужой жизни, будто бежал вдогонку за поездом, который отправился без него.

Зал совета оказался просторнее вчерашнего кабинета — длинный стол, за которым уже сидели человек семь, все в мундирах, кроме одного штатского в углу, что-то торопливо записывавшего в толстую тетрадь. При появлении Дмитрия все поднялись разом, стук отодвигаемых стульев прокатился по залу нестройным залпом, и он на секунду замер в дверях, разглядывая тех, с кем ему предстояло вести самую трудную войну своей новой жизни — войну не оружием, а решениями.

Их лица чужая память подсказывала не сразу, а с той же задержкой, с какой вчера подсказывала слова, — будто приходилось не вспоминать, а заново знакомиться, только знакомство это шло по накатанной колее, минуя неловкость первой встречи. Вот этот, плотный, с седыми, коротко стриженными усами и тяжёлым, неподвижным взглядом человека, привыкшего командовать не убеждением, а приказом, — генерал Франсиско Исидоро Ресквин, тот самый, о ком утром говорил Бергес. Рядом — моложе, суше, с быстрыми, чуть нервными движениями — полковник Баррио, из тех, кого чужая память маркировала как «толковый инженер, слаб в политике». Дальше — двое незнакомых Дмитрию по имени, но безошибочно узнаваемых по осанке военные постарше, и в самом конце стола — человек в штатском, не тот, что вёл записи, а второй, сидевший чуть в стороне от остальных, будто и не совсем свой в этом собрании мундиров.

— Садитесь, — сказал Дмитрий, занимая место во главе стола, и подождал, пока стихнет шум отодвигаемых стульев. — Введите меня в курс того, что я должен был обсудить с вами вчера, но не успел из-за лихорадки.

Ресквин заговорил первым — и по тому, как остальные за столом чуть подались назад, освобождая ему право голоса, Дмитрий понял: вот кто здесь задаёт тон, вот чьё слово весит больше прочих, даже несмотря на присутствие верховного правителя.

— Ваше превосходительство, вчера мы обсуждали смотр гарнизона Асунсьона и то, в каком состоянии армия подойдёт к возможному конфликту с Бразилией. — Он положил на стол лист с колонками цифр, испещрённый пометками. — Списочный состав на бумаге впечатляет — восемьдесят тысяч человек по всей стране. Но обучены как следует немногие, вооружение по большей части устарело на поколение, а флот, если дело дойдёт до реки, слабее бразильского в разы.

Цифры совпадали — почти точно — с тем, что помнил Дмитрий-историк: армия, огромная на бумаге и бесполезная на две трети в реальности, брошенная в войну против втрое более населённых противников, вооружённых новейшими нарезными ружьями, пока парагвайские пехотинцы шли в бой с гладкоствольными мушкетами и мачете. Он слушал, стараясь не выдать, что многое из сказанного Ресквином не новость для него, а строчка из давно прочитанной книги.

— Вооружение устарело — это можно исправить закупками? — спросил он.

— Можно, — вступил в разговор штатский в стороне, тот, что казался чужим в этом собрании мундиров, — но англичане и французы не спешат продавать оружие стране, которую считают периферийной и не слишком платёжеспособной. Быстрее и дешевле нам обходится то, что мы можем произвести сами, — литейные мастерские в Ибикуи неплохо справляются с пушками, хуже — с ружьями нового образца.

Дмитрий взглянул на него внимательнее. Судя по тому, как остальные за столом слушали его без снисхождения, свойственного отношению к штатскому среди военных, этот человек значил больше, чем можно было предположить по его скромному месту за столом.

— Ваше имя, простите, — сказал Дмитрий, — после вчерашней ночи многое путается в голове.

— Сентурион Мендес, ваше превосходительство. Директор арсенала и литейных мастерских.

Имя ничего не говорило ни чужой памяти, ни собственным знаниям Дмитрия — фигура, судя по всему, слишком мелкая для учебников истории, но именно такие, понимал он, и решают на практике, выдержит армия войну снабжением или развалится в первый же год от нехватки пороха и свинца. Он мысленно отложил разговор с Мендесом отдельно, не на общем совете, где было слишком много лишних ушей и слишком мало времени на подробности.

— Хорошо, — сказал он вслух, обводя взглядом стол. — Слушаю дальше.

Следующие полчаса ушли на доклады, которые Дмитрий слушал с двойным вниманием: одним ухом — содержание, вторым — то, как каждый из присутствующих держится, кто говорит уверенно, а кто оглядывается на Ресквина, прежде чем высказать собственное мнение. Картина складывалась быстро и безжалостно ясно: совет был не собранием равных советников, а маленьким двором внутри двора, где генерал Ресквин задавал направление, а остальные либо поддакивали, либо молчали, и лишь Мендес, человек не военный, позволял себе говорить то, что думает, не оглядываясь на реакцию старшего по мундиру.

«Вот с чем мне предстоит работать, — подумал Дмитрий, наблюдая, как один из младших офицеров в очередной раз меняет собственное суждение на полуслове, стоило Ресквину чуть нахмуриться. — Не с плохими людьми и не с трусами. С системой, которая выстроена так, что несогласие звучит как измена, а любая осторожность — как слабость. Если я хочу, чтобы мне говорили правду, а не то, что я хочу услышать, придётся эту систему как-то расшатать — но медленно, не за один день, иначе меня сочтут не выздоровевшим после лихорадки, а сошедшим с ума».

— Генерал, — сказал он вслух, когда доклады подошли к концу, обращаясь к Ресквину, но так, чтобы услышали все за столом, — я хочу, чтобы отныне на этих советах каждый высказывал своё мнение до того, как выскажется старший по званию. Не после. Мне нужна правда о состоянии армии, а не эхо чужих слов.

По залу прошла едва заметная волна — переглядывания, короткое движение бровей у одного из молодых офицеров, будто он не поверил услышанному. Ресквин помолчал, потом коротко склонил голову — жест не столько согласия, сколько признания того, что