Храм - Клод Опусов Старший

Суд этот услышал весь Израиль, и царя стали бояться: увидели, что в нём разумение Божие — творить суд. В ларе у нас лежит табличка законов царя Ура; царь говорит в ней, что поставил в земле суд и правду по верному слову Шамаша. Народ у ворот этих табличек не читал и сказал по-своему. Слова вышли почти те же. В Гаваоне царь просил сердце слышать. В притворе он сначала слушал — обеих, до конца, — и только потом позвал меч.

Тогда же Иосафат-напоминающий принёс к шатру список царских князей — сверить имена, как носил отцу: имена жрецов у нас сверяют при Ковчеге. Читал он на пороге, водя пальцем по воску. Первым стоит Азария, сын Садока. Азарии пять лет. Пока Иосафат читал, мальчик сидел у меня на коленях и спрашивал, зачем у старика дощечки на ремне. Над чем поставлен Азария, в списке не написано: писцы, видно, и сами не знали, над чем ставят князя пяти лет. Писцы — Елиареф и Ахия, сын Савы; этот Ахия — не тот Ахия, сын Ахитова, что держал ефод при Сауле. Напоминающий — сам Иосафат, сын Ахилида; в отцовской связке он сын Ахии и сын Ахилуфа. Человек один; отца его я не видел. Садок и Авиафар — жрецы. Авиафар пашет в Анафофе, а в списке он жрец: писцы помнят медленно. Своего жреца, как Ирас при Давиде, у царя в этом списке нет. Есть Завуф, сын Нафана, — товарищ царя, и Орния, сын Нафана, — над приставленными. Этот Орния — не Адония, которого в Хевроне выговаривали Орнией; чьи они сыновья, Нафана-пророка или Нафана, сына Давида, список не говорит. Ахиил — над домом, Адонирам, сын Ефры, — над данью, как при отце царя; так брали, записал отец, цари Шинара. Елиав, сын Сафа, — над отечеством: кто чей сын, решает он. С первым именем в списке он не спорил.

Приписываю позже, при Доме. Наперсник отец надел на Азарию у дверей Дома, когда тому было двадцать восемь. Сыном Садока писцы вписали его на двадцать три года раньше.

Через несколько лет Иосафат принёс второй список, и в нём многое стоит иначе. Азария, сын Садока, — опять первым; отец здесь назван жрецом, а сын — нет. Напоминающим вписан не Иосафат, а Васа, сын Ахифалама; Иосафат прочёл своё отсутствие тем же ровным голосом. Писец — Сува; в отцовской связке писца царя зовут Асой и Сусой, и я кладу к ним третье имя. Остальные места во втором списке те же, люди на них другие. Над войском — Ави, сын Иоава. Войско царь отдал Ванее в тот день, когда отца Ави вынесли от нашего жертвенника; во втором списке Ванея — над двором и над кирпичным делом.

Приставленных двенадцать, и каждый кормит царя и его дом месяц в году. Двенадцать — число домов неба: по двенадцати домам, записано в книге Господина Командования, Ануннаки делили небо. Двенадцать камней на наперснике отца стоят по коленам; двенадцать приставленных царя — по месяцам, а не по коленам: гора Ефремова, Вефсамис с Махемасом, Фаанах с Мегиддо, Манаим, Неффалим, Вениамин, Иссахар, земля Гада, где царствовали Сигон и Ог. Сыну Гавера в Рамофе Галаадском отдана доля в Васане, отмеренная шнуром, как мерили при Иисусе, — шестьдесят больших городов, и засовы на воротах у них медные. Ваана, сын Хусия, стоит в Маалафе; сын ли он того Хусия Архитянина, что расстроил совет Ахитофела и в год Авессалома приходил к нашему шатру с вестью и стоял у входа, не знаю. Лицом похож. Иуды среди двенадцати нет: в земле Иуды стоит один приставленный, сам по себе, вне месяцев.

Кормить царя — дело не малое. На день его дому идёт тридцать мер тонкой муки и шестьдесят простой, тельцы, волы и сто овец, не считая дичи и птицы; ячмень и солому для коней и колесниц везут туда, где царь стоит в тот месяц. Приставленные не меняют ни слова. Под свитком у наших покровов лежит кожа о праве царя: лучших волов — на свои работы, десятую долю с посевов и со стад — своим слугам, дочерей — к своим печам.

Восьмым из двенадцати стоит Ахимаас в Неффалиме, муж Васемафы, дочери Соломона. Это не я. Дочерей у царя в год первого списка не было; зятьёв Иосафат вписывал потом, когда дочери выросли, — список рос вместе с царским домом. С тёзкой нас путают до сих пор: мне приносят его вести, ему — мои. Отца у него в списке не написано, у меня отец есть — по нему нас и различают писцы. Он ел у царя, я — у Ковчега.

Власть царя писцы очертили так: от Рафи до Газы, над всеми царями за рекой. Где Рафи, я не знаю — за рекой; имя у него то же, что у сынов Рафы в Гефе, крови Стражей. В Газе, на другом краю, уцелели последние из сынов Енака. Мир был со всех сторон, и Иуда с Израилем жили спокойно, каждый под своей лозой и своей смоковницей, от Дана до Вирсавии. Бегунам в такие годы делать нечего: я сидел у ворот.

Господь дал царю мудрость очень большую и сердце широкое, как песок у моря: песка не считают. Мудростью он превзошёл всех древних людей и всех мудрецов Египта; превзошёл и Гаифана Езраита, Аимана, Халкала и Дарду, сынов Мала, — их я не знаю, а писцы ставят их, как ставят на весы гирю, известную всем. О древних, что жили до воды, в табличках из Ура сказано, что мудрость к ним шла от того, чей дом — Воды; мудрецы Египта сидят в Доме Жизни в Иуну, где лежат пятьдесят табличек Энки. Царя мерили учениками Энки. Он сказал три тысячи притч, и песен у него было пять тысяч. Притчи его повторяли у колодцев и путали слова; притча живёт, пока её путают. Говорил о деревьях — от кедра на Ливане до иссопа, что растёт из стены, — о скоте, о птицах, о гадах и о рыбах. В нашем списке табличек Энки, который Елеазар записал с голоса Моисея, есть строка, где эти пять слов стоят тем же порядком: деревья, скот,