Авантюрист - Юрий Александрович Уленгов

— Я всегда в тебя верила, Сашка, — сказала она наконец. — Знала, что ты не можешь всю жизнь жить таким шалопаем. Надо же — герой! Наверное, ещё и награду дадут! Давай выпьем за тебя!

Дуняша вернулась с бутылкой и лафитниками. Тётушка забрала у неё наливку и разлила собственноручно, после чего подняла свой лафитник.

— За тебя, Сашка! Эх, аж душа радуется!

Я осторожно чокнулся с ней и выпил.

Наливка оказалась сладкой и крепкой. Тепло покатилось в желудок, но ясности в голове не прибавилось. Тётушка закусила грибком и подвинула ко мне мясо.

— Я всё равно не очень понимаю, о чём вы говорите, тётушка, — я решил, всё же, сначала выяснить все обстоятельства происходящего — чтоб потом ком в горле не застрял.

Она отмахнулась.

— Да уж от меня можешь не скрываться. Всё знаю! Весь город знает, как ты посла спас и брата императорского! Я уже тогда тобой гордиться начала. И знала, что разберутся во всём. А потом ещё и газета вышла…

Я положил вилку.

— Газета?

— Дуняша! — немедленно крикнула тётушка. — Газету принеси!

Вот теперь стало тревожно.

Опыт знакомства со столичными газетами у меня имелся, и приятным назвать его было затруднительно. Особенно если оказывалось, что пишут обо мне.

Прибежавшая бегом Дуняша положила передо мной сложенный номер «Петербургского вестника». Я развернул его и тут же увидел крупный заголовок на первой полосе.

«ПРОИЗВОЛ ИЛИ НЕРАЗБЕРИХА? ЦЕРКОВЬ ДЕРЖИТ В ЗАСТЕНКАХ ГЕРОЯ»

Мне даже не пришлось смотреть вниз статьи, чтоб понять, кто автор.

Ладно, посмотрим, что там накаляла этот писака…

Я принялся читать.

'Страшные события на балу в прусском посольстве ещё долго будут предметом разговоров в столичных гостиных. Однако за слухами о числе погибших и обстоятельствах злодейского нападения едва не осталось без внимания другое происшествие, заслуживающее самого пристального рассмотрения.

Человек, коему обязаны своим спасением прусский посланник и, по свидетельству очевидцев, сам великий князь Николай Павлович, ныне содержится под стражей у церковников'.

Я придвинул газету ближе.

'Речь идёт об Александре Алексеевиче Дубравине, помещике из Псковской губернии, чья персона уже знакома нашим читателям, но имя которого мы называем впервые.

Именно сей молодой дворянин организовал защиту собственной деревни от многочисленной орды оживших мертвецов, а по сведениям, поступающим из губернии, он также принимал участие в обороне Порхова во время зловещего нападения некромантов. Последнее обстоятельство ещё требует подтверждения, но нельзя не признать: там, где иные теряются перед лицом опасности, господин Дубравин сохраняет присутствие духа и действует с решительностью опытного воина'.

Надо же.

Совсем недавно та же самая решительность представлялась Лисовскому убедительным основанием запретить мне появляться в приличном обществе. Теперь выяснилось, что перед ним опытный воин. Как интересно всё меняется…

Я принялся читать дальше.

'Во время нападения на посольский бал господин Дубравин, ещё недавно уже спасший посла от ожившего мертвеца на приёме, снова не искал спасения за спинами других гостей. С оружием в руках он вступил в борьбу с порождениями мертвяцкого мора и сумел предотвратить гибель прусского посланника. Его действия способствовали также спасению государева брата, жизнь которого подвергалась величайшей опасности.

Казалось бы, подобное поведение заслуживает признательности. Однако вместо благодарности молодой помещик получил удар по голове и был увезён служителями церкви. С тех пор он находится в заключении.

Какие обвинения ему предъявлены? В чём состоит его вина? Отчего человек, рисковавший жизнью ради других, лишён свободы, тогда как обстоятельства его задержания остаются неизвестными даже тем, кто вправе тревожиться о его судьбе?'

Я почувствовал, как брови ползут вверх.

'Редакция далека от намерения вмешиваться в дела следствия и не берётся судить о причинах, побудивших церковных служителей к столь суровому обхождению. Быть может, перед нами прискорбная неразбериха, неизбежная в часы общего смятения. Но если так, то отчего она продолжается уже несколько дней?

Неужели для установления невиновности человека требуется больше времени, нежели понадобилось ему самому, чтобы броситься на помощь погибающим?

Мы надеемся, что церковное начальство даст исчерпывающие объяснения и господин Дубравин вскоре возвратится к близким. Ибо трудно ожидать от людей самоотверженности, если наградой за неё становятся застенки'.

Я дочитал и ещё раз посмотрел на подпись.

Каков мерзавец…

Да он переобулся прямо на ходу! Да что там — в прыжке! Ни слова о том, что сам же объявлял мою орду выдумкой, а меня — опасным провинциалом, который палит в больных людей. Теперь я герой, которого несправедливо держат в заключении, и господин Лисовский первым требует восстановить справедливость…

Интересно, он сам до этого додумался или… Или ему помогли?

Статья укладывалась в замысел Филарета так хорошо, что невольно возникали подозрения. С другой стороны, Лисовский мог просто ухватиться за новую возможность привлечь внимание. Прежде для этого годился деревенский дурак с пистолетом. Теперь — обиженный церковью герой. Откуда мне знать, как у него в голове всё это устроено?

Я отложил газету и потянулся к бутылке.

— Ну? — спросила тётушка. — Прочёл?

Я налил ей, затем себе, выпил, не дожидаясь, и поставил лафитник на стол.

— Да никакой я не герой, тётушка. Насилу выбрался. Едва на плаху не отправили.

Анна Ильинична перестала улыбаться.

— Как это — на плаху?

Пришлось рассказывать снова.

На этот раз получилось легче. Я объяснил, что действительно вступил в схватку с мертвецами, справедливо полагая, что кроме меня с ними мало кто справится. А вместо благодарности получил удар прикладом и очнулся в темнице с ошейником на шее.

При упоминании ошейника тётушка подалась вперёд.

— С каким ещё ошейником?

— Железным, тётушка. Чтобы сидел смирно.

Она посмотрела на мою шею. Я поправил воротник и продолжил, не давая ей задать следующий вопрос.

Рассказал про условия содержания, про то, как ждал, когда за мной придут, и не знал, дадут ли вообще оправдаться. Здесь выдумывать ничего не требовалось. Даже злиться нарочно не пришлось: стоило вспомнить, как одноглазый сунул мне в лицо факел, и желание поблагодарить церковников за щедрость заметно ослабло.

Закончил я тем, что меня, наконец, выпустили. Без платы, без благодарности и без малейшего желания объяснить, за что держали.

— Так что больше я с ними никаких дел иметь не желаю, — закончил я. — Пусть сами разбираются со своими мертвяками. С меня хватит.

Тётушка некоторое время молчала, глядя на меня. Потом медленно положила вилку.

— Да как же это можно?

Я пожал плечами.

— Человек им помог! Жизнью рисковал! Посла спас, брата государева! А они его — в подвал? Ошейник надели? Как на собаку⁈

Последнее, кажется, возмутило её особенно сильно. Анна Ильинична ещё раз посмотрела на мою