Чтец Горизонтов - Велесогор Волх

Нехериф медленно кивнул. На его губах застыла та же безжизненная улыбка.

– История – спираль, братья и сёстры. Лемурия пала. Атлантида пала. Шумер пал. Но Знание – вечно. Власть – перетекает. Мы уронили Солнце с Небесного Трона. Мы создали Раба. Мы выковали Меч Веры. И мы сделаем это снова. Север сгорит. Восток содрогнётся. А Кеми… Кеми будет вечно. Ибо мы – Песок в Часовом Механизме Богов. Мы – те, кто перемалывает Века. Хвала Тьме Предвечной! Хвала Пустоте, что ждёт всех!

– Хвала! – прошипели шесть голосов в унисон, сливаясь со свистом жезла Аменемопета и зловещим звоном систра Исидерет. Тени на стенах закружились в безумном танце.

Око Атума погасло окончательно. Но в его чёрной глубине, казалось, уже зрело отражение будущего: бескрайние пески, по которым маршируют стройные колонны воинов в чёрных и красных одеждах, с горящими глазами фанатиков, ведомые человеком с каменными скрижалями в руках – Мосиус. И за ними – дым пожарищ над славянскими лесами. Песочные часы Тьмы отсчитывали последние зёрна до часа «Детей Пустыни». Наследники Лемурии готовились к последней жатве.

(Поселение Радосвет, Берег Чёрного моря)

Утро в Радосвете было золотым и щедрым. Солнце Перуна, ещё не достигшее зенита, лило тепло на улицы поселения. Мужчины и женщины были заняты обыденными делами. Кормили скот, мастерили снасти, строили жилища. Дети бегали между домов, их смех звенел чище колокольчиков. Воздух гудел от пчёл, пах нагретой землёй, хлебом и морем. У берега покачивались рыбачьи лодки, сети сушились на вешалах. Мир. Труд. Жизнь.

И вдруг… Мгла.

Не туча. Не дым. Мгла, как грязная, жирная вата, сжала солнце в кулак. Свет померк, будто кто-то гигантский дунул на свечу мира. Золото утра сменилось грязно-серым, затем оливково-зелёным, а потом – глубоким, удушающим лилово-чёрным мраком. Не ночь – конец света. Воздух загустел, запахло гнилой рыбой, серой и… холодным железом.

Пси-Удар.

Он пришёл не звуком. Он пришёл болью. Как тысячи игл, вонзившихся в виски. Как ледяная рука, сжимающая сердце. Мужики вскрикнули, уронив топоры, схватившись за головы. Женщины замерли, охваченные внезапным, диким страхом, не имеющим причины. Дети заревели – не плач испуга, а визг чистой животной паники. По полю покатилась волна смятения: кто-то побежал к селу, кто-то упал на колени, кто-то забился в судорогах, вырывая траву с корнем. Разум был парализован. Оставался только первобытный ужас.

И тогда из Мглы, из самой этой липкой, движущейся тьмы, выползли Они.

Твари.

Не звери. Не люди. Искривлённые многоногие тени, ростом с человека, но движущиеся рывками, как пауки на паутине. Их кожа – или то, что её заменяло – была покрыта буграми хитина, грязно-серого, отливающего масляной синевой и багровым. Лица скрывали маски: не металл, не дерево – нечто вроде сплавленной кости и тёмного стекла. Маски кабанов с клыками, пропитанными чёрной слизью; жуков с фасеточными глазами, мерцающими тусклым зловещим светом; крокодилов с оскаленными пастями, из которых капала та же чёрная жижа. В руках – оружие из чёрного стекла: изогнутые, зазубренные клинки, пики с лезвиями-крючьями, шипастые дубины. И они визжали. Не звук – пронзительный скрежет, как будто рвали лист жести, смешанный с бульканьем утопленника и шипением раскалённого металла в воде. Этот визг резал уши, довершая дело пси-удара, превращая страх в панику, а панику – в безумие.

Они навалились на поле и селение, как саранча. Но саранча, жаждущая не хлеба, а крови и разрушения.

Серп в руке молодого пахаря был перерублен стеклянным клинком, как соломинка. Следующий удар – вспорот живот. Кишки, алые и дымящиеся на холодном воздухе, вывалились на землю.

Женщина, пытавшаяся прикрыть двух малышей своим телом, получила дубиной по спине. Хруст костей. Дети, облитые её тёплой кровью, были подхвачены когтистыми лапами. Один – раздавлен о камень колодца. Другого потащили, визжащего.

Старик-кузнец, выбежавший с молотом, успел размозжить хитиновую голову одной твари. Чёрная жижа брызнула ему в лицо, ослепив. Следующая тварь с маской жука вонзила ему стеклянный коготь в горло.

Дом за домом вспыхивал от брошенных факелов или просто от соприкосновения с тварями, чьи тела, казалось, источали холодный огонь. Пламя лизало соломенные крыши, освещая кошмар багровым светом.

Отпор.

Мужики, те, кто смог превозмочь ужас, схватились за оружие. Топоры, вилы, ножи, дубины. Они бросились на тварей с криками ярости, отчаяния, с именем Перуна на устах. Бой был коротким и страшным.

Топор врезался в хитиновый панцирь – оставлял лишь трещину. Чёрный стеклянный клинок отвечал – и пробивал кольчугу или кожаную куртку, как бумагу, оставляя раны, из которых сочилась не только кровь, но и чёрный, дымящийся иней.

Вилы вонзались в тварь – она, визжа, рвала древко, как спичку, и бросалась на мужика, терзая клыками и когтями.

Ярость славян была страшной. Берсерк-рыбак, огромный, как медведь, зарубил топором трёх тварей, превратив их в корчащиеся кучи хитина и жижи, прежде чем стеклянный шип пронзил ему глаз.

Но силы были неравны. Твари не чувствовали боли, не знали страха. Их было слишком много. Они накатывали волнами, сминая защитников массой, пронзая сзади, сбрасывая со стен. Славянских воинов сметали. Они падали под ударами чёрного стекла и когтей, их тела топтали, их крики тонули в общем визге и грохоте разрушения.

Жатва Живых.

Когда сопротивление было сломлено, началось собирание урожая. Твари методично обыскивали уцелевшие дома, вытаскивая прятавшихся. Женщин, стариков, подростков – всех, кто мог двигаться и представлял ценность как раб. Детей слишком малых или плачущих слишком громко – приканчивали на месте.

Молодую мать, прижимавшую к груди младенца, ударили дубиной по голове. Ребёнка вырвали из её ослабевших рук. Её потащили прочь, а младенец… остался лежать в пыли рядом с телом отца, чью голову размозжили у порога.

Старуху, пытавшуюся защитить внука ножом для резки хлеба, проткнули стеклянной пикой. Мальчишку, лет десяти, схватили, скрутили жилами.

Выживших сгоняли к центру села, на площадь перед догорающим капищем Велеса. Там уже ждали другие твари – с наковальнями, молотами и кандалами. Не железными – из того же чёрного, холодного на ощупь материала, что и их оружие. Процесс был быстрым и бездушным: руки за спину, удар молота по заклёпке – и тяжёлые, леденящие запястья кандалы смыкались. На шеи – ошейники с кольцами. Связывали по цепям, по пять-шесть человек.

Дорога в Неволю.

Когда «урожай» был собран (человек тридцать, не