Сергей Волков - Чингисхан. Книга 3. Солдаты неудачи

Чингисхан дернулся.

- К чему тебе дружба моя, коли у ног твоих весь мир? — продолжал Джамуха. — Если я приму ее — в тяжелом сне и днем ясным будешь ты думать обо мне — и не верить.

Сын Есугея попытался возразить, но Джамуха властно оборвал его.

- Молчи, Темуджин! У тебя мудрая мать и умная жена. У тебя сильные братья и верные друзья. Тебя боятся враги. Вот почему ты стал Чингисханом! А я… Я — острая колючка в твоем плаще, кусачая блоха в твоей шубе. Поэтому не прошу — по праву анды требую: отправь меня поскорее на небесные луга. Там я буду молить за тебя Тенгри и тем сослужу тебе службу.

- Что ты говоришь? О чем просишь?! — пораженно пробормотал Чингисхан.

- Казни меня, Темуджин, анда мой, — крикнул Джамуха, вскакивая на ноги. — Казни по обычаю предков, без пролития крови, чтобы душа моя не вышла наружу и не затерялась в этих диких землях. Ну!

- Нет!

- Я не принимаю твой милости, Чингисхан! — снова крикнул Джамуха, крикнул так громко, что стоявшие спиной турхауды обернулись, взявшись за рукояти мечей. — Убей меня!

- Нет.

- Пойми, анда, — Джамуха вдруг упал на колени, заглянул своими желтыми глазами в холодные глаза Чингисхана. — Я всегда буду мешать тебе. Я встану поперек всех твоих замыслов! Волк и тигр не уживутся вместе, и целой степи нам будет мало! Если ты оставишь меня в живых, если отпустишь…

По-медвежьи грузно Чингисхан поднялся и встал перед Джамухой.

- Ты выбрал.

- Да, анда. Прощай.

- Прощай, Джамуха-сечен. Счастливой тебе жизни в Небесной степи…

Пальцы Чингисхана сомкнулись на шее побратима. Джамуха развел руки в стороны, закрыл глаза, засучил ногами, захрипел… Вскоре его бездыханное тело повалилось к ногам сына Есугея-багатура.

- Похороните Джамуху-сечена как хана, — слова Чингисхана, обращенные к приблизившимся нукерам, звучали глухо, словно это его шею сжимали безжалостные пальцы палача. — Здесь, на этом холме. Утром мы возвращаемся.

Утром мы прощаемся. Соломона Рувимовича встречают родственники. Дородный мужчина в длинном кожаном плаще на меху и женщина в богатой белой шубе обнимают старика и под руки ведут его сквозь вокзальную толпу. Я смотрю им вслед, закидываю сумку на плечо. Мне тоже пора.

Звоню Гумилеву. Договариваемся встретиться у памятника Пушкину. Я приезжаю туда первым, сажусь на холодную лавочку. Вокруг кипит жизнь. Мимо меня проходят хихикающие стайки молодежи.

Скоро Новый год, витрины магазинов и кафе увешаны разноцветными гирляндами, у кинотеатра «Россия» рабочие с помощью подъемника наряжают огромную елку.

На кинотеатре — большая афиша: постаревший Никита Михалков в довоенной советской фуражке, рядом какие-то незнакомые мне люди, девочка в панамке. Фильм называется «Утомленные солнцем». У касс — очередь.

Гумилев появляется минут через пятнадцать. Я к этому моменту успеваю здорово замерзнуть. Андрей весел, на лице молодецкий румянец. Он не сразу узнает меня без бороды:

- Ничего себе! Да ты лет на десять помолодел.

- На четырнадцать, — я киваю на скамейку. — Присаживайся. Я так понимаю, все получилось?

- Получилось? — он широко улыбается, но садиться не спешит. — С перевыполнением! Пойдем, в тепле посидим…

- Куда? — настороженно спрашиваю я.

- Куда-нибудь, — он пожимает плечами. — Не здесь же сидеть. На холодном вообще сидеть вредно, не знаешь разве?

Я поднимаюсь с ледяной скамейки. Да, пожалуй, парень прав.

- Пойдем, — он показывает куда-то в сторону от бульвара. — Там есть один кабачок…

Мы спускаемся в подземный переход, где, по-моему, еще холоднее, чем на улице. Выходим на тускло освещенную улицу, Гумилев уверенно идет впереди.

Сворачиваем в какой-то темный переулок. Моя рука сама скользит в карман, нащупывает холодную рукоятку ТТ. После казанских событий мне всюду мерещатся засады, кажется, что вот-вот из-за угла выпрыгнет убийца с лицом застреленного мной лысого бугая… Но напрягаюсь я зря: пройдя еще метров сто, мы сворачиваем в какую-то подворотню, где над дверью в стене горят ядовито-зеленые буквы: «Палермо».

- Нам сюда, — говорит, оборачиваясь, Гумилев, и толкает тяжелую металлическую дверь. За дверью лестница, ведущая вниз. Мы спускаемся по скользким грязным ступенькам и попадаем в полутемный сводчатый зал, где играет негромкая музыка и пахнет хорошим табаком. Народу немного, видно, цены в «Палермо» не каждому по карману. Я иду вслед за Андреем к спрятанному за колонной столику, сажусь спиной к стене, лицом ко входу.

- Ну, рассказывай — как, что…

Он машет рукой.

- Погоди, а у тебя-то как? Мне из Хельсинки звонили, твоя Надя уже там, но к ней какой-то муж приехал. Цветов привез целый грузовик.

- Ну и слава богу, что приехал.

- А я думал, вы с ней…

Качаю головой.

- Все нормально, Андрюха, это мои дела.

- Понял, не лезу, — Гумилев кивает в ответ. В это время к нам подходит официантка, и Андрей, радуясь, что может соскочить со скользкой темы, делает заказ — подробно и обстоятельно. Я слушаю рассеянно, внимание привлекают только неизвестные мне слова «сальтимбокка» и «маскарпоне». Судя по тому, сколько всего назаказывал Гумилев, он пришел на встречу очень голодным.

Официантка быстро приносит закуски, и Андрей с аппетитом набрасывается на еду. Маскарпоне оказывается мягким сливочным сыром, его подают с ломтиками апельсинов на небольших белых тарелках. Я намазываю его на хлеб, как плавленый сырок «Дружба» из моего детства. Впрочем, хлеб здесь тоже необычный, с хрустящей корочкой и сильным чесночным привкусом.

- Их взяли четыре часа назад, — дожевав, сообщает Гумилев. — Не знаю уж, что там наши доблестные органы мутили, но на похоронах появился не только Богдашвили, но и твой Галимый. Да еще — представь — со стволом в кармане. А с ними десяток бандюганов калибром помельче. Мне Крупин, это майор-кэгэбэшник, или как они там сейчас — ФСК? — отзвонился только что. Так что хоронили меня весело и шумно.

- Долго жить будешь. Примета такая.

- Знаю, слышал, — Андрей улыбается.

- Проблем с КГБ… с ФСК не было?

- Да какие проблемы? Им же показатели тоже нужны. А тут такое жирное дело — дружок твой, как я понял, большая фигура на бандитском поле России. Я, как только помянул его, все сразу забегали, словно я им живого Гитлера привел. Ну и на Богдашвили у них материала полно было, не хватало только какой-нибудь чисто уголовной зацепки.

Я задаю вопрос, давно уже вертящийся на языке:

- Про меня спрашивали?

Андрей мрачнеет.

- А ты как думаешь? Ты им нужен, Артем. Очень. Ты, вместе со мной — главный свидетель обвинения.