Сергей Волков - Чингисхан. Книга 3. Солдаты неудачи

- Ну, удобно будет, наверное, — говорю я, чтобы что-то сказать. Проблемы Андрея чрезвычайно далеки от меня, все-таки мы с ним из разных миров…

- Не просто удобно. Миллионы компьютеров — это как нейроны в мозгу, понимаешь? И они связаны в одно целое. Улавливаешь аналогию?

- Нет, — честно говорю я, — не улавливаю.

- Мозг! — улыбается он, немного снисходительно глядя на меня. — Искусственный интеллект! Гигантский разум, способный собирать и обрабатывать информацию со всего света. Вот это будет настоящий прорыв! С помощью такого исина…

- Чего?

- Исина, искусственного интеллекта, появится возможность совершать открытия, строить принципиально новые виды транспорта. То, над чем бьются сотни ученых, что тысячи конструкторов делают в течение года, этот искусственный интеллект просчитает за минуту! Вот тогда мы и двинем в космос, осваивать другие планеты!

- Кто — «мы»?

Гумилев непонимающе смотрит на меня.

- Как «кто»? Люди. Человечество!

Я смеюсь.

- Андрюха, по-моему, ты перечитал фантастики.

- Между прочим, ничто так не стимулирует воображение, как фантастика. Про создание исинов писал сам Станислав Лем, правда, он не сумел предсказать создание всемирной компьютерной сети. Читал Лема?

Я отрицательно качаю головой.

- Почитай обязательно! Впрочем, у искусственного интеллекта на основе глобальной сети есть и свои минусы — он может оказаться слишком уязвим для атак извне…

Терпение мое иссякает. Я не люблю разговаривать о вещах, в которых мало или почти ничего не понимаю.

- Андрюха, — говорю я проникновенно, — давай как-нибудь потом о компьютерах поговорим. Лучше скажи мне, что у тебя с органами? Должность в правительстве предложили?

Он весело смеется.

— Да ты что! Там все расписано на годы вперед. Нет, конечно. Предложили разработать им ряд систем. С помещением обещали помочь, а то ты от моего офиса немного оставил.

Теперь мы смеемся вместе.

- И самое главное, — продолжает Гумилев, — для меня открываются такие перспективы, что дух захватывает! Это не с Богдашвили конкурировать. «Андрей Гумилев, партнер правительства Российской Федерации» — звучит!

Соглашаюсь:

- Звучит, да. Почти как «поставщик двора Его Императорского Величества».

- Ну, а ты чего? — меняет он тему разговора. — Планы все те же?

- Ну да. Съезжу сегодня к матери, а завтра начну готовиться к поездке. Кстати, вот твой студенческий, спасибо.

- Это тебе спасибо. Да оставь себе, скажу — в офисе сгорел. Было бы время, можно бы и насчет нормальных документов подумать. Я тебе сильно задолжал, Артем, а я всегда свои долги плачу.

- Ладно, будет время — поквитаемся.

- Так куда ты так спешишь-то? — спрашивает он.

Я минуту раздумываю, отвечать ему или нет, потом, наконец, решаюсь:

- В Пермь.

Я хочу отыскать в М-ском треугольнике линзу, из которой попал сюда, в девяносто четвертый. И попытаться вернуться в свое время, а пространственно — как можно ближе к Махандари, где живет Телли. Я хорошо понимаю всю опасность такого похода — вслепую шарахаться по линзам, каждую минуту рискуя жизнью. Но другого пути у меня нет, точка.

Если бы кто-то спросил у меня: «А что потом?», я бы промолчал. Это действительно очень сложно — «потом». Конь гонит меня к Хан-Тенгри. Чингисхан ждет. Мне тяжело ежедневно, ежечасно преодолевать сопротивление той мощи, что источает фигурка. Но я твердо решил — марионеткой в руках незримых кукловодов я больше не стану никогда.

Андрей, понимающе кивнув, вопросов больше не задает. Потом, когда молчание становится тягостным, все-таки спрашивает:

- Артем, может, тебе еще денег дать? — и словно испугавшись, что я сейчас обижусь и уйду, торопливо добавляет: — У меня есть, честно!

Хороший он все же парень. Хороший, но… наивный какой-то, что ли? Или так и надо — без хитрости, без постоянных мыслей о собственной выгоде?

- Хватит пока.

- А обратно когда из этой своей Перми?

- Не знаю еще.

- Вернешься в Москву — обязательно позвони. Если номер поменяется — все равно разыщи, договорились?

- Постараюсь.

- Нет, я серьезно, — Андрей смотрит мне в глаза. — Поработаем вместе.

- Посмотрим. Ничего обещать не могу.

Я встаю из-за столика, протягиваю ему руку.

- Пока!

- До встречи, — уверенно говорит он и протягивает свою.

И в душе моей возникает противное чувство некой обреченности. С этим парнем мы, кажется, больше никогда не увидимся…

Пару часов шатаюсь по центру Москвы, захожу во все магазины подряд. Я ищу подарок маме, такой, чтобы она ахнула, ищу — и не могу выбрать, слишком много всего теперь в продаже. С деньгами проблем нет — у меня скопилась довольно приличная сумма. Быть несостоявшимся киллером, оказывается, выгоднее, чем просто убивать людей. Гумилевских долларов хватит на покупку хорошей иностранной машины, я еще утром в поезде от скуки изучил все рекламные объявления в газетах Соломона Рувимовича.

Когда сверкающие витрины начинают вызывать тошнотворный рефлекс, просто покупаю коробку конфет, бутылку сухого вина и белую пуховую шаль, которая проходит сквозь кольцо. В конце концов, народная мудрость не зря гласит: дорог не подарок, а внимание. Все, теперь можно ехать.

Я волнуюсь, очень. В основном за маму — как она воспримет мое появление? Как отреагирует на воскрешение сына из мертвых через полтора десятка лет? В таких случаях обычно принято подготавливать людей, делать какие-то намеки. Но для этого нужен кто-то третий, а нас только двое — я и она.

Уже в сумерках я доезжаю до Братеево. Выхожу, и по занесенному снегом тротуару иду к серой девятиэтажке, призывно светящей десятками разноцветных окон. Московский люд возвращается с работы, темные силуэты обгоняют меня, спеша быстрее оказаться дома.

Дом! Как давно я там не был. И пусть это новая мамина квартира, я все равно верю, что там — мой дом.

Дверь подъезда висит на одной петле. Лифт не работает. От мусоропровода распространяется омерзительный запах. Под ногами мусор, окурки, старые газеты, стены исписаны и разрисованы. Я не удивляюсь — сейчас так выглядит большинство подъездов, хоть в Москве, хоть в Казани.

Иду пешком, считаю ступеньки. Квартира мамы находится на пятом этаже. Судорожно пытаюсь придумать какие-то слова, но в голове странная пустота. Словно бы все мысли выдуло сильным ветром и теперь там кружатся лишь одинокие снежинки.

На площадке третьего этажа натыкаюсь на мужика в грязной офицерской шинели. Здесь таких называют бомжами, на вокзалах я на них насмотрелся. Он сидит на ступеньках и дремлет, уткнувшись головой в колени. Услышав шаги, мужик поднимает испитое лицо и смотрит на меня. Глаза у него мутные, на обвисших щеках — многодневная щетина. Стойкий запах перегара забивает подъездную вонь.