Андрей Щупов - Оккупация

— Авария, конечно, неприятная, — Лепила кивнул в сторону изуродованного термоса, — но, честное слово, чифирь — не та вещь, о которой стоило бы сожалеть.

Никто из зеков по-прежнему не проронил ни звука. Между тем, Лепила был расположен поговорить. Повозившись на стуле, он закинул ногу на ногу и уютно сложил на животе руки.

— Если вдуматься, ребятки, вся наша жизнь состоит из сплошных аварий. Потому, кстати, и историю нашим офицерам в академиях надо бы изучать не по величайшим победам российской армии, а напротив — по самым позорным страничкам. Поражения, котлы, предательства, стратегические просчеты — вот где можно почерпнуть опыт! Конечно, не очень весело, но что поделаешь, — такова наша природа, мы способны учиться исключительно на негативе. — Необычный гость улыбнулся, и странное дело, Хан вдруг ощутил, что за эту самую улыбку готов сейчас на все — на смерть, на подвиг, на самое невыполнимое. Потому что улыбка была не просто наградой, она была чем-то значительно большим. Это было сродни умилению, которое Хан испытал всего раз в жизни, когда залетная подруга смущенно призналась, что растит его сына. Позже выяснилось, что шалава попросту нафантазировала, но то теплое мимолетное чувство запомнилось.

— Не забывайте о судьбе городов Сибарис и Помпея. — Уверенным голосом продолжал гость. — Они погибли именно потому, что забыли о главном предназначении человека. А человек, как это ни прискорбно, должен трудиться и еще раз трудиться. Тот, кто сказал, что человек создан для счастья, как птица для полета, явно покривил душой. Это блеф, ребятки, красивая фраза и не более того. Жизнь, в действительности, гораздо хитрее. Вам, наверное, кажется, что сильный всегда прав, что олигархи всемогущи, а вожди наций счастливы? Но это глубоко не так, поскольку только в страданиях люди набираются мудрости, обретают истинную силу, постигать душу соседа. В сытой праздности мы способны только разлагаться. — Лепила кивнул в сторону расплавленного термоса. — Вот примерно таким же образом. Был термос — и не стало… Вы тут, как я вижу, тоже не слишком бедствуете — чаек килограммами изводите, арахисом и миндалем закусываете. А Бес вон — и на зоне от любимого опиума отказываться не собирается, считай, каждую неделю посылочки получает. А, Хан? Как это согласуется с вашими понятиями?

Он словно нажал невидимую кнопку, и губы авторитета разлепились сами собой.

— Ты… Ты спрятал у себя Зулуса!

Легкий щелчок пальцев, и губы Хана вновь приморозило.

— Верно, Зулус находится в моем бараке. И он пробудет у нас до окончания своего срока.

— Да кто ты такой! — визгливо взорвался Бес. Видимо, он давно уже тужился, пытаясь совладать с невидимыми оковами, но только сейчас его по-настоящему прорвало. — Зулус — тварь помойная! И он реально сдохнет, потому что так решил сход! Ты понял меня, урод? И не пялься, я тебе не самовар со щами!..

— Интересный эпитет. — Лепила спокойно кивнул. — Надо понимать, импровизация?

Бес побагровел, на висках и шее у него вздулись синие вены. Однако на этот раз ответить он не сумел. Что-то жуткое творил с ними этот человек. Уголовники сидели за столом, словно парализованные. И точно также одеревеневшими мумиями стыли у стен гладиаторы Хана. Не то, что шагнуть, даже моргнуть они теперь не имели возможности.

— Видите ли, ребятки, Зулус — всего-навсего несчастный человек. Не ангел, верно, но и не хуже вас. И то, что он стал таким, думаю, тоже не его вина.

— Он ссученный! — прохрипел Бес.

— Прежде всего, он — человек. — Терпеливо объяснил Лепила. — Человек, угодивший в не самые удачные обстоятельства. Как знать, возможно, в его обстоятельствах и вы повели бы себя также.

— Чушь! — выдавил из себя Хан. Таинственный зажим несколько ослаб, они все больше обретали волю над своими членами.

— А вот мне сдается, что не чушь. Ваше счастье, что вас не прессовали в юности, как Зулуса, что пьяный папенька не охаживал вас дубьем и металлическими прутьями, а школьные приятели не объявляли вам бойкот. Человек может перенести одно или два унижения, но когда это переходит в хроническую действительность, он поневоле ломается. И чудо, если при таком раскладе в нем сохраняется еще кроха человеческого. А в Зулусе она сохранилась. Значит, не такой уж он слабый. Возможно, в чем-то даже посильнее вас. За что же его убивать?

— Потому что он — вошь! — прошипел Кардан. Хан хотел ему поддакнуть, но вовремя удержался, поймав себя на странной мысли: по всему выходило, что они уже не судили, а оправдывались. Лепила сидел перед ними в позе строгого завуча, а они шипели и отплевывались, тщетно пытаясь доказать свою правоту, уже внутренне понимая, что решающее слово все равно остается за этим непонятным человеком. Краешком сознания Хан еще оставался самим собой, понимая, что происходит нечто невообразимое, что надо как-то воспротивиться и растереть этого наглеца в порошок, однако в действительности все они продолжали находиться в каком-то полусне. С сознание лишь частично продолжало бодрствовать, — тело же и воля были скованы неведомыми узами.

— Ты ошибаешься, Кардан. Потому что глуп, потому что лишен воображения и по сию пору понятия не имеешь об истинной цене человеческой жизни. — Лепила вновь улыбнулся, повторно родив у Хана взрыв неподконтрольного умиления. — Но по счастью, это поправимо, тем более что не далее как полтора часа назад с американской подлодки «Калифорния» был произведен предупредительный запуск ракеты. Произошла трагическая ошибка, ракета оказалась не демонстрационной, а настоящей стратегической. — Лепила выдержал паузу и медлительно повторил. — Еще раз обращаю ваше внимание на слово «стратегическая». Это значит, что она несла на борту ядерный боезаряд. В итоге ракетоноситель благополучно преодолел пограничные заслоны и угодил в пригород Шаогуаня. Кто не знает — это одна из южных провинций Китая. Восемь мегатонн — не самая колоссальная мощь, но и она превосходит ужас Хиросимы в четыреста раз. Словом, разъяренные китайцы немедленно ответили — да не одной ракетой, а сразу тремя десятками. В конфликт мгновенно вступила стратегическая авиация США, свою лепту в общую неразбериху внесла и Корея… — Лепила обвел всех внимательным взором, и от этого взгляда внутри Хана зародилась кроличья дрожь. — К сожалению, мы тоже сказали свое слово — пустили в небушко свои ракеты, а стало быть, все, о чем вы тут болтаете, не стоит и ломаного гроша. Отныне жизнь Зулуса брошена на одну чашу весов с вашими жизнями, и кто в этом котле уцелеет — одному Богу известно…

Еще в начале этого монолога Хану почудилось, что он слышит нарастающий гул. И только теперь он понял, что слух его не подводит. Гул перерос в утробный рев и снова пошел на спад.