Чтец Горизонтов - Велесогор Волх

И словно в ответ на вопрос воеводы тяжёлые дубовые двери гридницы с глухим стоном распахнулись.

На пороге стоял не Артём, не Лизавета со светлыми косами, не Максим богатырского плеча. Там стоял человек. Одежда на нём была поношена, в пыли дальней дороги, плащ – тёмный, с капюшоном, закрывающим голову. Лица не разглядеть в сумерках сеней, но стан прямой, не старый. За спиной – котомка путника да посох простой, дубовый.

Он шагнул через порог. Шаг был твёрд. Зал замер: сотня глаз впилась в нежданного гостя. Святослав руку на топорище положил.

Человек остановился перед княжеским столом. Не кланяясь низко, лишь склонил голову слегка. Отбросив капюшон, он показал лицо. Это был Странник.

Голос его прозвучал, когда он заговорил, – ясно и сильно, без тени робости, но с отзвуком усталости дальней дороги, на чистом древнем наречии:

– Здравия тебе, княже Всеслав! Здравия всем, кто под кровом твоим!

Всеслав привстал, опершись ладонями о стол. Глаза его сверлили пришельца.

– Здрав будь, путник! – отозвался князь. Голос его был как сталь. – Гость желанный, коли с миром. Отколе путь держишь? И где… – голос князя дрогнул, – …где чужаки мои? Артём, Лизавета, Максим? Живы ли?

Странник поднял голову. В тусклом свете лучины глаза его, казалось, мелькнули странным отсветом – то ли от огня, то ли от чего‑то иного. Он выпрямился во весь рост. Ответ его гулко прокатился по внезапно бездыханной гриднице:

– Чужаки твои, княже… не придут.

Вече у Дуба‑Стража

На третий день по слову княжьему собралась Ладога – да не в тереме, а на торгу широком, под сенью древнего Дуба, что звался Стражем. Вече. Не княжеская дума тесная, а воля народа, явленная в крике тысяч голосов.

Но ныне крика не было. Была тишина, звенящая, как тетива перед выстрелом.

Место вечевое – уступ каменный, что в иных градах звался «Ярилиной Ступенью», а в Ладоге – «Перуновым Уступом». На нём воссел князь Всеслав – не в злате, а в броне простой. Одесную – Святослав‑воевода, десницу на топорище положивший. Ошуюю – Светлолика; очи её, как два угля, жгли толпу. А позади князя, прислонившись к самому Дубу‑Стражу, стоял Лесогор. Лик его – спокоен, очи – в небо, будто корнями врос в землю предков. Серебряная секира на груди ловила редкие лучи солнца сквозь тучи.

Кругом же – народ. Не чернь, а люди. Старцы‑деды, бороды седые по поясам, в кожухах, потрёпанных временем, с посохами, навершия коих – медведи, волки, птицы Рароги. Старшины родов, знатные бояре в кафтанах добротных, но без спеси. Посадники, купцы, что торг держат, ловчие, мужи крепкие.

И волхвы. От дальних рощ пришли – в белых и небелёных ризах, с посохами, увитыми священным хмелем, с личинами богов на груди. Лик Твердослава меж них. Стояли они особо – круг замкнутый, тихий.

На каменной груди Уступа лежали знаки власти: щит червлёный – знак обороны, секира княжья – знак суда, да ветвь дуба, обвитая серебряной проволокой, – знак слова вещего. И висел над всем вечевой колокол‑«сполох», билом вниз, молчаливый пока.

Зазвучал рог – длинно, протяжно. Возвестил начало.

Первым глаголил князь Всеслав. Встал, опёрся на секиру. Голос его, как медный колокол, покатился по площади:

– Слышали вы, люди ладожские, да гости родовые! Ведение Вещего Лесогора! Тьма с Полудня ползёт! Не войском открытым – змеёй подколодной! Сеет зёрна раздора меж корней Древа Мирового! Оскверняет святыни! Слепит очи молодым! Грозит Роду нашему забвением да мечом брата на брата!

Ропот, тяжёлый, как удар о землю, прокатился по толпе. Крепче сжимались кулаки, темнее становились лики.

Воевода Святослав шагнул вперёд. Голос его – гром сечи:

– Правду глаголет князь! Видел я очима своими, как Вещий пал, сражён ведением! Видел я очима духа по слову его: чёрный огонь на капищах! Кровь братняя на топорах! Лики богов в грязи! И Тень… Тень с головой барана да крокодильей пастью! Тьма Навья! Идут хитрецы! Чужаки с речами сладкими, со знаками змеиными! Ползут, как гады, меж нами! Сеют шёпотом раздор, сомненье! Ищут слабину в стене духа нашего!

Толпа загудела. Страх и ярость смешались в гуле.

– Хитрецы! – пронеслось шёпотом. – Змеи подколодные!

Тогда дали слово старейшинам. Поднимались деды один за другим, брали дубовую ветвь. Глаголили чинно – по старшинству, по разуму прожитых зим.

Дед Ратимир, от рода Кривичей, произнёс голосом старым, но крепким:

– Помним мы, старые! Бывали лихолетья! Враги и с мечом, и с лестью шли! Выстояли – единством! Крепче дуб дубравы! Надо очищать корни! Супостатов выявлять! Глаз – востр!

Дед Ярогор, от Ильменских Словен, покачал седой головой:

– Капища – укрепить! Волхвам – почёт и власть дать! Пусть огни горят ярче! Пусть песни старые звучат громче! Молодь – к корням привлекать! Рассказами, делами!

Дед Любомудр, от Дреговичей, тыкая посохом в землю, изрёк:

– Торги беречь! Купцов чужеземных – дозирать! Речи их – слушать ухом острым! Семена раздора – сжигать на огне Сварожьем! Доверие меж родами – Алатырь‑камень! Не дать расколоть!

Шли речи – о стенах градских, о дружине, о запасах, о путях тайных в лесах, где хитрецы могут пройти.

Волхвы же стояли молча. Лишь Твердослав кивал иногда, да бороды седые колыхались в такт словам мудрым.

Солнце клонилось к вечеру. Тени длинные легли. Воздух пропитался дымом костров, запахом хвои и сушёной мяты, что волхвы курили для очищения.

Поднялся последний дед – старейший, Всеволод, от самого Поморья. Лицо – как камень вековой, водами морскими выглаженный; очи старые, но зрят в суть. Взял ветвь. Тишина воцарилась полная.

– Слово сказано, княже. Разум Рода изречён, – голос его шелестел, как осенние листья. – Ведение Вещего – знак свыше. Тьма с Полудня – беда общая. Не Ладоге одной стоять. Не князю одному решать. Надо Силу Родовую собрать. Мудрость Волошбы старой призвать.

Он повернулся к Лесогору, к его сияющей в сумерках фигуре под Дубом:

– Вещий Лесогор! Слуга Родных Богов! Тебе ведомы пути меж мирами! Тебе слышен шёпот Нави! Тебе и дело! Собери Совет Тринадцати Волхвов – от всех концов земли Славянской! На Тайном Святилище, что у Камня‑Сердца! Ровно через сорок дней! Пусть волошба их сильная, пусть мудрость их древняя, пусть воля их крепкая развеет Тьму