"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
Гринюк засмеялся. Первый раз — по-настоящему, с кашлем. Вятка сопел так, что ДП качался.
Дверь открылась. На пороге стоял наш старшина — вчерашний кладовщик. Он посмотрел на Зыкова в кителе с моноклем. На чемодан. На меня.
— Это что?
Зыков повернулся к нему. Медленно, всем корпусом, как поворачиваются майоры.
— Это, — он выдержал паузу, — трофей. Согласно наставлению.
— Какому?
— Немецкому. — Монокль блеснул. — Там всё написано.
Старшина наклонился и взял коробку с сигарами.
— Сигары — на склад.
— Правильно, товарищ старшина, — согласился я. — Сигары — имущество. Я вам их сдам. Актом.
Он остановился. Слово «акт» на него действовало, как на лошадь «тпру».
— Зачем актом?
— Затем, что коробка приметная. Сегодня она у вас, завтра ею интересуется комбат. А по акту вы её приняли официально, за подписью ефрейтора. И вписано, за что.
— За что?
— За щит. К станку Соколова. У нас станок без щита.
— Щитов нет.
— Есть. У вас три «максима» разбитых лежат, я видел, как их с передовой везли. Тела в ремонт, станки в лом. Щиты никому не нужны, их первым делом снимают.
Старшина пожевал губами.
— Не положено.
— Так и сигары не положены. — Я достал лист, карандаш. — Пишу: «Акт. Сдана на склад роты коробка сигар трофейных, шестнадцать штук. Получен щит станковый, один». Число. Ваша подпись. Моя.
— Пятнадцать, — поправил Шилов из-за спины.
Я посмотрел на него. Он посмотрел на потолок.
— Пятнадцать штук, — исправил я.
Старшина прочитал. Взял карандаш. Расписался, забрал сигары и ушёл, а лист остался у меня.
— А я хотел спереть, — признался Шилов с сожалением.
— Ты и спёр!
— Но одну же!
Пехота пошла дальше в тот же день, и мы за ней. Вправо от школы, через овраг, к следующей деревне. Деревня была на карте, а на земле её не было — печи и одна изба без крыши. Немцы отошли ночью.
Вечером Калужский потерял ложку. Не потерял — её у него взяли, и он это понимал, но сказать не мог, потому что не знал, кто.
— Шилов.
— Не я, — сказал он с той чистой обидой, которая бывает только у профессионала, когда его подозревают в мелочи. — Пехота. Они через нас проходили.
— Найдёшь?
— Уже.
Он ушёл и вернулся через полчаса с двумя. Одну отдал Калужскому, вторую положил себе в мешок — про запас.
— А свою чего не отдал? — Калужский посмотрел на его голенище, откуда торчала алюминиевая, гнутая, с двумя буквами.
— Свою нельзя.
— Почему?
Шилов сел, вытянул ноги.
— Потому что она именная.
Калужский посмотрел на буквы. Прочитал: «Г. К.».
— Это чьё?
— Моё, — сказал Шилов.
Гринюк поднял голову от ленты, посмотрел на них двоих и опять опустил.
Через два дня мы добрались до Ельни. Немцы ушли. Город стоял чёрный, и по нему ходили наши, много, и въезжали машины с тем, чему положено въезжать первым: штаб, санбат, полевая почта. Нас поставили у кладбища, на окраине, с задачей «прикрывать», хотя прикрывать было уже нечего.
На третий день старшина привёз щит.
Привёз молча, скинул с повозки и уехал, и на щите была вмятина и дырка справа внизу, но это был щит. Гринюк обошёл его кругом, потрогал дырку пальцем, померил ладонью крепления.
— Ну и вот, — он посмотрел на меня. — А чего мы его тогда снимали?
— Тогда несли на себе. Теперь стоим.
Гринюк ставил щит час — подгонял, подпиливал, что-то подкладывал, — и, когда поставил, отошёл на три шага и посмотрел на «максим» так, как смотрят на дом с достроенной крышей.
— Васька, — позвал я. — Иди сюда.
Шилов подошёл. Посмотрел. Обошёл станок. Присел.
— Щит есть, — сообщил он расчёту.
— Есть, — подтвердил Вятка.
Утро было тёплое. Последнее тёплое — по небу уже было видно, что дальше будет иначе. Пехота грузила повозки. Мы сидели у «максима», ждали своей, и Калужский чистил котелок песком, потому что Гринюк ему так велел.
Зыков стоял у станка с кителем в руках. Майорским, серым, с серебром. Он его не выбросил после школы — нёс в мешке, и старшина об этом не знал.
— Мишка, — спросил я его накануне, — ты после войны куда?
— В кино. Звук делать. — Он ответил сразу, как будто держал ответ в кармане. — Не крутить. Делать. Чтобы за всех говорил один человек, а зритель думал, что их много.
— Возьмут?
— Ты слышал, что я умею?
— Слышал.
— Ну.
Теперь он оглядел нас и поднял китель.
— Показать?
— Кого?
— Всех.
Он надел китель. Вставил монокль. Выпрямился. Прошёлся вдоль станка, заложив руки за спину.
— Schweine.
Баранчук хрюкнул, как в школе.
Зыков снял монокль. Снял китель. Сгорбился, вытянул шею, сдвинул воображаемую фуражку на затылок. Голос стал висеть.
— «Повозка не там стоит».
Гмыря. Точно, до усов, которых у Зыкова не было. Вятка засопел так, что затряслась коробка.
Зыков распрямился. Развёл руки. Стал выше и толще — или так казалось. Взял из рук Калужского котелок, взвесил, как ведро.
— «А чего сразу?»
Баранчук смотрел на себя и не обижался. Он никогда не обижался.
Потом Зыков достал из кармана очки. Надел. Одно стекло — просто дырка, второе — он туда вставил осколок бутылки. Треснутый.
Снял воображаемый планшет. Развернул воображаемую карту. Посмотрел поверх очков.
— «Я думаю».
Тишина.
Он посмотрел на нас поверх треснувшего стекла — на меня, на Вятку, на Гринюка, — и сказал вторую фразу. Своим голосом, только чуть выше и мягче, как у того, кто её говорил:
— «Я привык».
Гринюк засмеялся. Не так, как в школе — тише, но по-настоящему. Вятка отвернулся и сопел в кулак. Баранчук вытер глаза рукавом: «Ну ты даёшь, Мишка». Калужский, который лейтенанта видел один раз, смеялся, потому что смеялись все.
Я тоже смеялся. Хороший человек был лейтенант.
Мина легла у ограды.
Одна. Беспокоящий огонь, из-за города, наугад, по площади, как каждое утро в это время. Мы к ним привыкли — они ложились где-то и никого не трогали.
Эта легла в трёх шагах от станка.
Меня бросило на Вятку. Вятку — на коробку. Сверху посыпалась земля и кладбищенские щепки от