"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
Гринюк сидел. Баранчук стоял. Калужский лежал с котелком, целый. Шилов встал из-за щита — щит принял своё, и на нём появилась вторая дырка.
Зыков лежал на спине, у станка, с проволочными очками на лице. Осколок вошёл под левую ключицу. Больше на нём ничего не было — ни крови почти, ни рваного. Он смотрел вверх, через треснувшее бутылочное стекло, и на лице у него ещё было то, с чем он говорил «я привык». Не улыбка. Лейтенант.
Мгновенно. Я это увидел, ещё когда вставал.
Никто ничего не сказал. Баранчук подошёл, посмотрел. Отвернулся, зелёный. Гринюк снял с Зыкова очки — проволоку и стекло — и положил ему на грудь.
Шилов стоял у щита и трогал новую дырку пальцем. Стоял долго.
— На полшага бы, — проговорил он.
— Куда полшага?
— Ему. Сюда. — Он показал за щит. — Он тут стоял, пока показывал. Потом вышел.
— Он вышел, чтобы вам было видно, — сказал Гринюк.
Я сходил за плащ-палаткой.
Когда накрывали, из кармана гимнастёрки у него выпал монокль. Круглое стекло на шнурке. Калужский поднял, подержал, посмотрел на меня.
— Это куда?
— Ему.
Он положил монокль под плащ-палатку. Осторожно, как то, что можно разбить.
Пришёл старшина. Посмотрел. Спросил — кто. Я сказал. Он записал. Потом посмотрел на серый китель, который лежал рядом на земле, с серебром на воротнике.
— Это — на склад.
— Это — с ним.
— Не положено.
— Он в нём майора показывал. Лучше майора. Пусть в нём и лежит. — Я достал лист. — А вам напишу: «Китель трофейный, один, утрачен при обстреле». И сигары ваши в том же акте помяну — для комплекта.
Старшина посмотрел на лист. Подумал. Махнул рукой.
Через час пришла повозка, и мы погрузились. Очки из проволоки Гринюк убрал к себе — зачем, не сказал.
Гурьев нашёл нас на привале, вечером, у леса. Он шёл вдоль колонны, останавливался, говорил с людьми, шёл дальше. Дошёл до нас. Сел на дышло.
— Зыков?
— Утром. Мина. Сразу.
Он кивнул. Не спросил больше ничего — ни как, ни где. Достал из планшета кисет.
— Чайник есть?
— Есть, — Калужский уже тащил котелок.
— Разводи.
Я достал из-за пазухи банку. Со слоном. Поставил на дышло рядом с ним.
Гурьев посмотрел на банку. Долго. Открыл. Понюхал. Закрыл.
— Опять кого-то раздел?
— Майора, товарищ комиссар. Он не возражал. Его уже не было.
— Где?
— Школа, за Ушаково. Он китель оставил, чемодан, чай. Китель — с Зыковым. Сигары — у старшины, за щит.
— За какой щит?
— За наш. Стоит теперь. Он сегодня Шилова прикрыл.
Гурьев повертел банку. Поставил.
Заварили в котелке. Много — две горсти, чтобы почувствовать. Пили из кружек, по очереди, потому что кружек было три на шестерых. Чёрный. Горький. Горячий. Пахло так, что от соседних повозок стали подходить и спрашивать.
— Индийский, — определил Гурьев, отпив. — Не немецкий. У них своего нет, они возят.
— Слон нарисован.
— Слон — это Индия. Майор далеко возил.
— Не довёз.
Гурьев кивнул. Отпил ещё.
Гринюк сидел напротив, с кружкой в обеих руках, и грел о неё пальцы, все в мелких порезах от ленты. Баранчук лежал, и от него шёл пар, как от лошади. Шилов пил и косился на банку — прикидывал, сколько там осталось и где она будет храниться. Вятка держал кружку так, как держал кожух, — ладонью, проверяя, тёплая ли.
— Федь, — он не смотрел на меня. — Живём?
Я посмотрел на банку со слоном. На кружку. На Гурьева, который смотрел в костёр.
— Живём.
— Настоящий, — Гурьев поднял кружку, посмотрел в неё. — Первый раз с июня.
— Настоящий.
Калужский подлил ему из котелка. Осторожно, как то, что можно разбить.
Глава 9
Из-под Ельни нас вывели десятого сентября — на переформирование, как сказал старшина, и на восток, как показывала дорога. Шли колонной, с повозками, и на второй день колонну нашла пара «юнкерсов».
Они зашли вдоль дороги, как по линейке. Я успел спихнуть Калужского в кювет, а сам не успел — по рёбрам чиркнуло, как кнутом, и гимнастёрка справа сразу стала тяжёлой.
Легли, отбомбились, ушли. Колонна поднялась. Я тоже поднялся, и земля качнулась не сильно, но заметно.
— Сидеть, — Баранчук положил мне на плечо ладонь, и под ладонью сидеть стало проще, чем стоять.
Вятка разрезал гимнастёрку, посмотрел, засопел с облегчением:
— Борозда. Кость целая.
— Знаю.
— Откуда?
— Дышу же.
До санбата я дошёл сам. Баранчук шёл рядом на всякий случай, и на его фоне я выглядел здоровее, чем был.
* * *
Госпиталь был армейский, в бывшей школе — вторая школа за месяц, только без майорского кителя. Меня зашили, перевязали и положили на две недели.
На третий день я понял, что две недели не выдержу, и стал искать, кому здесь нужен толковый ефрейтор.
Нужен оказался военврачу третьего ранга Селиванову — пожилому, с руками хирурга и почерком врача. Истории болезни он писал по вечерам, после операций, и к полуночи его записи не мог прочитать даже он сам.
— Товарищ военврач, разрешите — я под диктовку.
Он посмотрел на меня поверх бумаг, как на симулянта наоборот.
— Писать умеешь?
— Проверьте.
Он продиктовал. Прочитал. Подвинул мне всю стопку.
Три вечера я писал: диагнозы, даты, «эвакуирован», «возвращён в строй». На четвёртый вечер Селиванов посмотрел мою повязку, потрогал шов и взял чистый бланк.
— Пиши на себя. «Выписан в часть, долечивание амбулаторно».
— Спасибо, товарищ военврач.
— Не за что. Ты мне неделю сна вернул.
Пятнадцать историй болезни — и здоров. Первый раз видел, чтобы бумага лечила.
* * *
Запасной полк стоял под Москвой, в лагерях, и расчёт я нашёл там же, куда было выписано предписание, — в третьей роте, у длинного барака. «Максим» стоял под навесом, укрытый брезентом, и по тому, как он был укрыт, я издали понял, что Вятка жив-здоров.
А вот MG-34 под навесом не было.
— Сдали, — Вятка развёл руками. — Приёмка. Трофейное — на склад, приказ. Я говорил — личное оружие. Мне сказали: личное — у живых.
Склад держал старшина Пилипчук — круглый, с Полтавщины, с лицом человека, у которого всё есть и