"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
— Взяться можно, — решил я. — Только я сначала скажу, как я это вижу, а потом — что мне для этого надо. Чтоб потом не говорили, что я торговался. Я не торгуюсь. Я составляю ведомость.
Ремез у входа издал звук, который при желании можно было считать кашлем.
Видел я это так. В траншею к немцам не лезть — мы не разведчики, в траншее нас и положат. Часового не брать — часовой стоит там, где его охраняют. Брать надо того, кто сам выходит из траншеи в поле, ночью, один или почти один, и притом такого, чтоб знал побольше рядового с винтовкой.
— Это кого же?
— Связиста, товарищ капитан. У них от лощины к батальонному тылу нитка идёт, мы её с наблюдателя видим — столбики приметные. Ночью линию рвёт — осколком, морозом, зайцем, неважно. А ремонтирует её кто? Связист. Идёт вдоль провода, один, с фонариком, смотрит под ноги. Вот его и возьмём. А если линию порвать самим, в удобном для нас месте, то он ещё и придёт туда, куда нам надо, и тогда, когда нам надо. Не мы за языком — язык за проводом.
Капитан помолчал.
— А знает он что? Он же провод чинит.
— Провод, товарищ капитан, всех слушает. Через связиста весь батальон разговаривает. Он позывные знает, расположение штаба знает, когда смена, когда подвоз — всё через его ухо идёт. Рядовой в траншее знает свою ячейку. Связист знает схему.
Серга впервые оторвался от стены и посмотрел на меня. Ничего не сказал, но смотрел уже не в никуда.
— Теперь ведомость, — сказал я. — Первое: Серга ведёт нас через свой проход и обратно. Проволоку и мины я на ощупь не читаю. Второе: с вашего склада — два маскхалата, белых, целых. Третье: ракетница и к ней десяток ракет, две зелёных. Четвёртое: глицерину бидон — знаю, что у связистов дивизиона есть, для приборов, а у меня кожух, и он тоже прибор. И пятое, товарищ капитан: что мы с этого дела принесём сверх немца — то наше. По акту.
— Это что ж вы там принести собрались?
— А вот чего немец не удержит, то и принесём.
Капитан посмотрел на Ремеза. Ремез пожал плечами: мол, я предупреждал, что так будет.
— Маскхалаты сегодня. Ракетница сегодня. Глицерин — после немца, — сказал Зубец и встал. — И, Довнар. Если вместо немца принесёте гуся…
— Гусей там нет, товарищ капитан. Мы проверяли.
Готовились сутки.
Днём я отлежал час на наблюдательном пункте с трубой. Нитка была видна хорошо: столбики шли от лощины наискось к рощице, где по всем приметам сидел немецкий батальонный тыл. В одном месте, метров за триста от их переднего края, провод нырял в ложок — мелкий, заросший по краям бурьяном, из которого зимой торчали чёрные метёлки. Ложок был хорош всем: в него не смотрел ни один их пулемёт, к нему через поле шла промоина, по которой можно подползти, и в нём было где лежать.
— Тут и порвём, — сказал я Серге. — Дойдёт до ложка, спустится — и наш.
— А если их двое пойдёт?
— Двое так двое. Ты ж тоже не один пойдешь.
Серга посмотрел на меня, на Шилова, который в этот момент выменивал у наблюдателей окурок на историю про гуся, и промолчал. Но промолчал уже по-другому.
Гринюк тем временем делал нарты. Я сказал ему одно слово — «волокуша», — и к вечеру у сарая стояло изделие, на которое приходили смотреть из соседней роты: низкие, широкие, на копыльях, с бортиком, чтобы груз не скатывался, и с двумя верёвочными петлями — тянуть хоть одному, хоть вдвоём. Полозья Гринюк прошёл рубанком и натёр стеарином от трофейных свечей.
— Чтоб не пели, — объяснил он. — Сухой полоз на морозе поёт. А этот пойдёт молча.
— А бортик зачем? — спросил Клюев.
— Затем, что груз будет живой. Живой груз ёрзает.
Клюев посмотрел на нарты с новым чувством.
Клюева я, кстати, не брал, и он ходил за мной полдня, как оторванный. Не брал я и «максим» — пулемёту в таком деле работы нет, а есть работа его репутации: с вечера мы с Клюевым и Калужским отстреляли с основной позиции по дальним ориентирам, лениво, по десять патронов, как каждый вечер. Пусть немец слышит: пулемётчик Федя дома, пулемётчик Федя командует отбой.
Автомат Шилов мне нашёл за час. Немецкий, с двумя магазинами, и я не стал спрашивать, где в батальоне, в котором автоматов нет, находился немецкий автомат с двумя магазинами. Лежал где-то.
Вышли в третьем часу, в самую глухую пору, когда и война спит.
Ночь была правильная: без луны, с низким небом, с ветерком, который шевелил бурьян и этим прикрывал всякое другое шевеление. Мороз стоял градусов двадцать — терпимо, если двигаться, и смертельно, если лежать долго. Долго лежать я и не собирался.
Серга вёл через проход уверенно, как по своему огороду, только огород у него был из кольев и колючки, и в двух местах он молча показывал рукавицей вниз: тут. Мы переступали. Нарты Шилов нёс на горбу — по проходу их было не протащить, — и нёс молча, только раз выдохнул что-то насчёт того, что гусь был легче.
За проволокой пошло поле. Ползли промоиной, по одному, с интервалом; снег в промоине был надут плотно, держал. На половине пути справа взлетела ракета — не по нам, дежурная, — и мы вмёрзли в снег на всё время её жизни. Ракета висела, шипела, красила поле в мертвый цвет и погасла. Никто не стрельнул. Поползли дальше.
В ложке было тихо и почти уютно, если бы не мороз. Провод мы нашли сразу — он висел на кольях в полуметре от земли, чёрный, аккуратный, немецкий. Я показал Шилову место — за кустом, где чинить будет удобно, а смотреть по сторонам неудобно, — и Шилов сделал главное дело ночи: не перерезал провод, а перегнул его с потягом, покрутил и разлохматил концы. Порез связист видит и понимает. Обрыв на морозе — дело житейское, провод сам лопнул, бывает.
Потом мы легли — Шилов выше по склону, Серга на выходе из ложка, я у самого куста — и стали ждать, когда у немецкого батальона испортится настроение.
Настроение у него испортилось через час с четвертью.