"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
Я в эти сводки старался не вслушиваться. Про лето сорок второго на юге я знал больше, чем положено сержанту, и знание это было того сорта, с которым ничего нельзя сделать — только конвертировать. Я и конвертировал: каждой ночующей роте наше хозяйство отгружало по мелочи — науку про кипяток, про портянки, про то, что окапываться надо в полный профиль даже на одну ночь. Брали не все. Но кто брал — тому, может, пригодится там, куда они шли.
Степаныч кормил проходящих сверх наряда, по своей норме. Кино им крутили, если ночёвка выпадала на вечер, — «Чапаева», какого же ещё. Психическую атаку маршевые смотрели, не дыша, и я не говорил им, что у них впереди своя.
С одной из рот вышел конфуз газетного происхождения. Их лейтенант, совсем мальчик, привёл ко мне троих своих пулемётчиков — «поучиться у того самого Довнара», — и все трое, войдя, посмотрели на меня с одинаковым вежливым разочарованием.
— А нам говорили… — начал один и осёкся.
— Что я другой, — помог я. — Здоровее и красивее. Видели карточку в газете?
— Так точно. У нас в роте вырезана, висит.
— Правильно висит. Это наш лучший пулемётчик, только он сейчас… на другом участке. А я при нём так, по хозяйственной части. Садитесь, буду показывать за него.
Показывал я им три часа — смену ствола, ленту на ощупь, пар из кожуха, — и ушли они довольные, и я был доволен тоже: пусть там, на юге, их учит красивый. Красивому веры больше, это я уже понял, а наука — она чья угодно, лишь бы работала.
С одной из этих рот и пришёл он.
* * *
Прибежал Соломин — с вытаращенными глазами и докладом, который у него, как всегда в волнении, вышел поперёк устава:
— Товарищ сержант, там вас старшина спрашивает! Настоящий!
— А мы тут все какие?
— Не… — Соломин поискал слово. — Он такой… особенный. Он на гуся посмотрел — и гусь замолчал.
Вот это была примета серьёзная. Гусь у нас не замолкал даже при комбате.
Я вышел во двор. У ворот, спиной ко мне, стоял старшина — маршевый, в новеньком х/б, которое сидело на нём как чужое, потому что своё, старое, он, видно, доносил до последней нитки. Стоял он, заложив руки за спину, и осматривал хозяйство: телегу с гнёздами под станок и деревянной лошадкой на передке, будку с дощечкой «СВЯЗЬ. НЕ ЗАДЕРЖИВАТЬ», гусиный рубеж у хлева.
— Это чего? — вопросил он у пространства, и голос у него висел.
Я эту интонацию узнал раньше, чем сообразил, что узнаю. Так спрашивали про наш запасной дзот в июле сорок первого, под Могилёвом, — с той же безнадёжной готовностью услышать в ответ что угодно.
— Средство передвижения огневой точки, товарищ старшина, — отрапортовал я спине. — Всесезонное. При нём пост звукового охранения и беспроводная связь. Всё по описи.
Спина развернулась.
Гмыря постарел лет на десять. Усы, которые висели, теперь висели наполовину белыми. Через бровь шёл шрам, которого не было. Но смотрел он по-прежнему — сверху вниз, как на лошадь, которую не собирается покупать, но всё равно интересно.
— Довнар, — установил он после паузы. — Пулемётчик Федя. Я на пересылке слышал — думал, врут. Таких, думал, двух не бывает, а один у меня уже был.
— Один и есть, товарищ старшина. Здравствуйте.
Руку он пожал, как дверь закрыл, — я и это помнил.
За стол его усадили всем расчётом, и Степаныч, узнав по своим каналам, кто пришёл, прислал не добавку даже, а отдельный котелок с наказом «старшине из окружения — по особой норме».
Рассказывал Гмыря скупо, по-старшински, как сдают ведомость: числа, факты, без прилагательных.
Могилёв держали до конца июля. Он уходил с последними, за Днепр не успел — на том берегу уже стояли, — отходил с группой на юг, группа таяла, в августе под Климовичами их прижали к болоту и взяли. Лагерь был полевой, под открытым небом, проволока в два ряда.
— Кормили? — тихо поинтересовался Клюев и тут же пожалел, что спросил.
— Дождём, — Гмыря отхлебнул из кружки. — В октябре погнали колонной на запад. Ночью, на переходе, мы с одним артиллеристом в кювет легли — конвой в хвосте, темень. Собак у них на всех не хватало. Шли на восток три недели. Вышли под Сухиничами. Дальше — проверка, то да сё… — он повёл рукой, сворачивая в этот жест всё, что не хотел разворачивать. — Зиму в запасном. Теперь вот. На юг.
— А на проверке как? — не удержался Шилов. — Документов же никаких.
— Никаких, — согласился Гмыря и полез за голенище.
На стол легла ложка. Алюминиевая, гнутая, отполированная годом такой жизни, о которой ложки знают больше людей. Во всю длину черенка шло глубоко выцарапанное: «ГМЫРЯ».
Гринюк медленно поднял голову.
— Единственный документ, — Гмыря разгладил ус. — Особист вертел её три дня. Потом вызывает: почему, спрашивает, на казённой ложке фамилия. А я ему: не почему, а зачем. Затем, что в пулемётной роте один умелец имущество личным составом не путал. Фамилия совпадает, выцарапано до окружения, работа столярная, узор не подделаешь. Он посмеялся и записал: личность подтверждается ложкой. Так и написал, я сам видел. Бумага, наверно, до сих пор где-то лежит.
— Лежит, — подтвердил я с полным знанием предмета. — Бумаги — они лежат. Это ложка твоя ходит.
— Она не моя. — Гмыря подвинул ложку через стол Гринюку. — Она твоя, Игнатьич. Я её тогда, летом, отобрал не по правде — по надписи. Год она меня кормила и раз спасла. Возвращаю с процентами: должен буду.
Гринюк взял ложку, повертел, попробовал пальцем свою старую работу. И отодвинул обратно:
— Проценты оставь себе. А это — не отдам. Это теперь именная. Заслуженная.
И никто за столом не взялся оспорить, потому что по всем законам, писаным и нашим, ложка, выведшая старшину из окружения, числилась уже не посудой.
Дальше пошёл разговор, которого мы все ждали и оттягивали, — сверка списков.
Про Коробова Гмыря знал: сам хоронил, сам часы заводил. Остальных пришлось