"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
— А теперь?
— А теперь возьми ты. — Он подвинул часы ко мне и руку убрал. — Я их год заводил и год смотрел. И понял: они мне чужое время показывают. Его время, коробовское. Оно при мне не идёт — оно при мне только тикает. А у тебя тут… — он повёл подбородком вокруг: на стену с фотографией, на нишу с проволочными очками, на дверь, за которой в будке спала связь, — у тебя тут его времени будет с кем идти.
Я взял часы. Они были тёплые — от подкладки, от года чужой пазухи.
Носить я их не стал — Коробов бы первый заспорил на полпачки, что не имею права, и выиграл бы. Утром я вбил в стену дзота гвоздь и повесил часы над амбразурой, циферблатом внутрь.
— Порядок такой, — объявил я расчёту. — Часы общие. Заводит заступающий на пост, при приёме. Принял пост — завёл. Время у нас теперь своё, проверенное, коробовское. По нему и живём.
Клюев заступал первым. Подошёл, завёл — бережно, на семь оборотов, как показали, — и с этого утра в дзоте, под всеми звуками войны и быта, поселился ещё один: мелкий, сухой, упрямый ход, который не глушился ничем.
Ночью немец провёл беспокоящий — десяток мин по площадям, лениво, для отчётности. Гмыря отсидел его с нами в щели, как дома, только вздохнул в темноте:
— И тут кидается. Всюду одно хозяйство.
А утром его рота строилась на дороге — на юг. Мы собрали ему сидор: две пары портянок, мыло, махорка сверх нормы, соль. Степаныч добавил сала, а Гринюк догнал колонну у самого выхода и молча сунул Гмыре в руку ложку — новую, из своих запасов, с уже выцарапанным по черенку: «ГМЫРЯ».
— Казённая, — пояснил он. — С документом. Мало ли.
Гмыря посмотрел на ложку. На Гринюка. Убрал документ за голенище — на штатное место.
— Пулемётчик Федя, — он козырнул мне. — Гуся береги. И это… живите тут. Долго.
— Стреляйте, куда учили, товарищ старшина.
Он хмыкнул в усы и пошёл догонять свою роту, прямой, широкий, с новым весом хозяйственных забот на плечах: триста человек молодых, и всех довести.
Пыль от колонны стояла долго. На юг, на юг. Я смотрел вслед и держал в кармане кулак, потому что знал про этот юг то, чего не имел права говорить, и мог только одно: чтобы у трёхсот молодых был старшина, который выходит из любого окружения, — а он у них теперь был.
Вечером я зашёл в дзот — без дела, послушать.
Часы шли. Секундная бежала по кругу, мелко и упрямо, наматывая наше общее время: коробовское, кожемяковское, зыковское, баранчуковское, гмырино, вяткино, — всех, кто его заводил, носил, спорил на него и выигрывал.
Снаружи сменялся пост. Соломин принял, расписался в журнале — и я услышал через амбразуру, как он, старательно отсчитывая, заводит: семь оборотов, ни одним больше.
Время пошло дальше.
Глава 29
В июле нас начали готовить, и по тому, как готовили, было ясно: готовят всерьёз.
Первым признаком стал приказ о переформировании: пулемётному взводу — второй «максим», сверх имеющихся, новый, с завода. Вторым признаком стало то, что его действительно привезли, а не пообещали. Третьим — то, каким его привезли.
Пулемёт прибыл в ящике, в заводской консервации, и смазки на нём было столько, что хватило бы на консервацию небольшого трактора. Мы выкатили его на брезент, и расчёт обступил новорождённого со смешанными чувствами: щит сиял нетронутой краской, кожух без единой вмятины, на станке — бирка ОТК.
— Красивый, — оценил Соломин.
— Молодой, — поправил я. — Красивый он будет, когда поработает. Клюев!
— Я.
— Принимай. Твой.
Клюев посмотрел на меня, на пулемёт, снова на меня. За полтора года при кожухе он пережил многое, но собственного расчёта в этом перечне не было.
— То есть как — мой?
— По штату. Взводу — три расчёта, командиров — два, третий ты. Наводчик обучен, порядок знает, «булькает» произносит без акцента. Соломин при тебе вторым номером. Пополнение подберёшь сам, по рукам, как учили. Вопросы?
Вопросов у Клюева не было — у него было лицо человека, которому вручили ребёнка без инструкции. К вечеру он извёл на новорождённого ветоши больше, чем весь взвод за месяц, лично отмыл заводскую смазку до последнего закоулка и обнаружил под ней две казённые недоделки: заусенец в приёмнике и станок, который вело на левом колесе.
— Военная приёмка, — уважительно определил Гринюк, устраняя заусенец. — Тоже, видать, торопится. Все торопятся.
— А чего он тянет влево? — переживал Клюев, катая станок по двору, как коляску.
— Характер, — успокоил я. — У нового железа всегда характер. Обкатаешь — выровняется. У тебя тоже характер был, пока лентой не занялся.
Первую пристрелку нового расчёта пришли смотреть все свободные от службы, включая оба ведомства: гусь наблюдал с бруствера, Абонент из-за бруствера. Клюев отработал три короткие, доложил результат и посмотрел на меня с таким лицом, что стало ясно: до этого дня он не жил, а готовился.
— Кучно, — подытожил я вслух. — Расчёту благодарность. Наводчику — отдельная: за то, что не выдохнул всю обойму от счастья.
— Ленту, — машинально поправил Клюев.
— Вот. Уже командир.
Затем прибыли награды — те самые, июньские, за оборону, про которые комбат тогда обронил «представления пишите».
Вручал сам комбат, перед строем батальона, и список у него был составлен с пониманием. Стрелкам — за стойкость в лоб. Недбайло — «За отвагу»: его дзот в то утро перемолол половину лобовой атаки. Мне — «За боевые заслуги», вторая посуда в коллекцию, и я принял её без прошлогоднего столбняка: научился.
А потом комбат вызвал из строя Калужского.
Калужский вышел строевым — насколько позволяла нога с палочкой, — и по мере чтения приказа лицо у него становилось всё более служебным, что означало высшую степень волнения. «За своевременное обнаружение обходящего противника и обеспечение управления огнём в условиях нарушенной связи — медаль „За боевые заслуги“».
Писарь, впервые в жизни оказавшийся не автором, а предметом наградной бумаги, взял коробочку так, как берут чужой документ, — двумя руками и с проверкой на просвет.
— Служу Советскому