"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
Рота встала и пошла. Мы снялись и покатились следом, и на гребень я вылез через десять минут после первого стрелка — с водой, с лентами и с тем спокойным удовольствием, с каким возвращаются к своему ремеслу после года чужого.
Справа от нас работал соседний батальон, и там всё было наоборот: их пулемёты честно стреляли с исходного бугра до конца — с таким же успехом можно было слать немцу открытки, — а их пехота лежала перед своей проволокой дольше нашей ровно на столько, на сколько пулемёт с бугра не достаёт до пулемёта на высоте. К полудню на наш гребень пришёл командир первой роты — молодой старлей, охрипший за два дня до шёпота.
— Чьи пулемёты за нами шли?
— Наши, товарищ старший лейтенант. Пулемётной роты.
— Это я понял, что не немецкие. — Он посмотрел на станок, на Калужского с трубой, на карту с кружочками. — У соседей вон с места стреляют. А вы почему двигаетесь?
— Потому что вы двигаетесь. Мы при вас.
— А успеваете как?
— Рубежи назначены с вечера. — Я показал карту. — Вот по этому и шли.
Старлей смотрел на калужские печатные буквы долго, шевеля губами на слове «приметный».
— Дадите срисовать?
— Дадим лучше. Дадим наблюдателя на час, он вашим сам расскажет. Он рассказывает лучше, чем я.
Калужский, услыхав, что его отдают в аренду, палку с земли поднял с достоинством лектора.
Кухня приехала на высоту к вечеру, и Степаныч раздавал сам.
Готовил он с утра, по утреннему списку, а список за день стал короче — не у нас: взвод прошёл оба дня без единой царапины, и это была наука, а не везение, но говорить это вслух я бы не стал. У первой роты вышло иначе. Гребень ей достался по цене, которую вслух никто не называл, и каши в тот вечер хватило всем, и добавки хватило, и Степаныч накладывал её молча, не приговаривая, как обычно, что каша героическая, — и по этому молчанию всё было понятно лучше, чем по спискам.
Я съел свою с добавкой. Наука окопная, не мной заведённая: за тех, кого нет, не доедать нельзя — обидятся.
На ночь взвод встал в немецком блиндаже на обратном скате — добротном, в три наката, с полочками и с крючками для амуниции, ввинченными по линейке. Немец строился здесь надолго, это было видно по столярке, и уходил быстро, это было видно по всему остальному.
Гринюк обошёл жильё со свечой, потрогал полочки, крякнул — не то одобрительно, не то наоборот, — потом достал из кармана свой гвоздь, примерился к стене над входом и вбил его двумя ударами, поверх всей немецкой линейной красоты.
Я достал из внутреннего кармана часы.
Они шли и там, в кармане, все эти дни — я заводил их на привалах, семь оборотов, сам, потому что поста на марше нет, а порядок есть. Но часы в кармане — это часы при одном человеке, а полагались они всем.
Повесил. Циферблатом внутрь, как заведено.
— Игнатьич, а завтра дальше пойдём, — заметил Шилов, наблюдавший всю процедуру. — Чего ж гвоздь тратить.
— Гвоздей хватит, — Гринюк убрал молоток. — Идём — пусть в кармане едут. Встали — пусть висят. Часы должны висеть там, где взвод. А взвод сегодня тут.
Шилов подумал, кивнул и полез в карман за дощечкой — записывать себя в заступающие.
Заступил. Принял пост. Завёл — семь оборотов, ни одним больше.
Часы пошли на новом месте.
Глава 2
Пополнение догнало нас в первых числах августа, на днёвке, когда батальон впервые за неделю никуда не шёл, а стоял в берёзовом леске: штопался, мылся в ручье и отсыпался про запас, потому что запас — это у нас было святое во всех видах.
Стояли по-хозяйски, будто на неделю: Гринюк с утра вбил гвоздь в берёзу у штабного шалаша, и часы пошли на новом месте прежним порядком — заступающий заводил, семь оборотов, ни одним больше. Абонент разметила лагерь за полчаса, положила себе маршрут от кухни до боевого охранения и дальше ходила по нему, как по расписанию, которого никто не составлял. Хозяйство умело стоять так же прочно, как умело ехать, и в этом была разница между нами нынешними и нами прошлогодними: прошлогодние обживались неделю, нынешние — до обеда.
Пополнение привел старшина маршевой роты — немолодой, пыльный насквозь, с планшетом, в котором лежали списки на всех, кого он вёл от самой Волги, раздавая по дороге ротами и взводами. До нас он добрался с остатком в тридцать человек и с лицом купца, распродавшего лучший товар ещё на первой ярмарке.
— Забирайте, что есть, — заявил он Векшину без обиняков. — Кадровых нет. Обученных — трое на всех, и то по бумаге.
С гусем пополнение познакомилось раньше, чем с командованием: гусь провёл смотр первым, вдоль всей колонны, и результатами остался недоволен вслух. Пополнение притихло. Начинать службу в части, где на тебя орёт птица и никто этому не удивляется, — к такому запасной полк не готовит.
Нам в пулеметную роту досталось семеро.
Отбор у меня свой, короткий — за год он усох до самого главного. В марте я ещё строил, обходил, спрашивал — кто из деревни, кто охотник, у кого какая специальность была до войны. Теперь я и спрашивать почти перестал: анкету Калужский перепишет, а врут анкеты редко, но охотно. Мне нужно было одно — посмотреть, как человек берёт незнакомую вещь. Вещь для этого у нас имелась казённая: коробка с лентой, десять кило железа и материи. Как взял — так и служить будет.
Семерых я разобрал, пока Степаныч раздавал кашу, — быстрее, чем они эту кашу съели.