"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
— В приказе состоит собака, — поправил Калужский, не поднимая головы от списков. — Гусь состоит вне приказа. Он выше.
Пыжов набрал воздуху для следующего вопроса, и я понял, что решать надо быстро.
— Этого — к Клюеву. Там на вопросы отвечают хором и с удовольствием.
Последним в списке стоял Турсунов Рахим Раимович, тысяча девятьсот двадцать первого года рождения, Наманганская область, колхоз имени Кирова, специальность — садовод.
— Этот по-русски слабо, — старшина маршевой понизил голос, как о болезни. — Понимать — понимает, если показать. Сказать — не скажет. Интернационал, — грустно вздохнул.
Рахим стоял с краю и не переминался. Руки у него не висели, как у людей, которые не знают, куда их деть, — они у него отдыхали, как отдыхает инструмент между работой: широкие, тёмные, в старых тонких порезах, и держал он их чуть от тела, ладонями к себе. Я дал ему коробку. Он принял её обеими руками, как берут полное ведро — не за дужку, а под низ, чтобы не плескало, — донёс и поставил.
Для верности я качнул «максим» за хобот. В кожухе плеснуло — коротко, глухо, домашним звуком. Рахим повернул голову раньше, чем плеснуло второй раз, и посмотрел не на меня — на кожух. Точно, с уважением, как смотрят на воду люди, у которых от воды всю жизнь зависел урожай.
Всё, что мне было надо, я увидел.
— Этого — ко мне. Вторым номером.
— Так он же… — Шилов покрутил рукой в воздухе, подбирая. — Он же слов не знает!
— Мне при пулемёте не слова нужны. Мне нужен человек, который двигает тяжёлое тихо и слышит воду. А разговаривать у нас есть кому. Вон, целый ты.
Взвод моё решение выслушал молча, и молчание это было выразительное. Место второго номера при командире пустовало месяц, на него имелись виды, прикидки и, подозреваю, ставки — а я отдал его незнакомому человеку, у которого из всего русского языка было одно кивание. Спорить со мной никто не стал. Со мной вообще не спорят по кадровым вопросам с прошлой осени. Но принимать новенького взвод не спешил: его приняли к сведению, а это в армии совсем другой документ.
Первым делом Рахимом занялся Калужский — по долгу службы, с формуляром.
— Год рождения — двадцать первый? — Рахим кивнул. — Образование? — Рахим кивнул. — Какое? — Рахим кивнул. — Женат? — Рахим подумал и кивнул с достоинством. — Что пишем-то…
Калужский помучился ещё с полстраницы, потом вывел: «Сведения — согласно документам. Остальное — по наблюдению» — и завёл на Рахима отдельный листок, куда факты вносились по мере поступления.
Кухня стояла у ручья, и Рахим повадился к ней ходить. Бойцы смотрели, ждали, что новичок добавку клянчить начнет, но он приходил, вставал в сторонке и смотрел, как Степаныч воюет с водой: выше по ручью встал на постой артдивизион, ручей понёс муть, и Степаныч цедил её через тряпку в три слоя, поминая артиллерию, тряпку и всю мировую гидрографию. Человек, который молча стоит и смотрит, как ты мучаешься, — это испытание не для всякой нервной системы. Степанычевой хватило на три раза.
— Ты чего шастаешь⁈ — взорвался он на четвёртый. — Двор проходной нашел⁈ Шастает и смотрит! Смотрит и шастает! А ну-ка поближе подойди!..
И замахнулся черпаком. Черпак у Степаныча — не посуда, а скипетр, и замах им означает высшую меру кухонного правосудия. Пол-батальона от такого замаха приседало.
Рахим не присел. Он посмотрел на черпак как на добротный инструмент в чужой руке, потом на Степаныча, потом повернулся и спокойно ушел.
— И чтоб не видел больше! — донеслось вслед, с недобором уверенности в конце фразы.
А наутро Степаныч обнаружил в трёх шагах от кухни, в песчаном бережку, аккуратную копань — яму по колено, обложенную по краю камешками. Вода в ней стояла светлая, отстоянная, процеженная самим песком: наливалась из ручья через берег, а муть оставляла по дороге. Рядом была вторая, поменьше, — пока одна мутнеет после забора, из другой черпают. Дрова, сваленные у кухни кучей, кто-то за ночь переложил клеткой, корой вниз, продухом на ветер.
Степаныч обошёл это хозяйство дважды. Зачерпнул. Посмотрел на свет. Выпил.
— Этот? — уточнил он у меня.
— Этот.
— Хм. — Степаныч оглянулся на копань ещё раз. — Пусть шастает.
В обед Рахим получил котелок без очереди, и с тех пор так и повелось: наливалось ему отдельно, до общей закладки, и никто в батальоне ни разу не спросил почему.
С Гринюком получилось опаснее, потому что Рахим тронул святое.
На гринюковском верстаке — то есть на снарядном ящике, который в условиях войны назывался верстаком — лежал брусок. Рахим взял его без спроса и подточил свою лопатку. Инструмент у Гринюка не берут. Инструмент у Гринюка выдаётся — после осмотра рук, с молчаливым напутствием и под возврат. Вернувшись и глянув на брусок — тот лежал не так: на палец левее и другим боком, — Гринюк помрачнел, а мрачный Гринюк меняет погоду в радиусе взвода.
До вечера они не разговаривали. Впрочем, они и до этого не разговаривали, но теперь не разговаривали с оглушительно.
Вечером Гринюк взял рахимову лопатку, будто свою, посмотрел заточку против света, тронул ногтем и вынес вердикт:
— Понимает.
Но молчать, конечно, не перестал.
* * *
Шилов пошёл наводить мосты по-своему — с обменным фондом за пазухой, потому что дружба дружбой, а знакомиться надо через товарооборот. В рахимовом сидоре он унюхал курагу — настоящую, южную — и открыл торги: выложил зажигалку