"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
На кухне Степаныч по случаю взятой деревни давал добавку. Рахиму он положил первому. Рахим принял котелок, приложил свободную руку к груди и наклонил голову. «Спасибо» он ещё не выучил, но жест был старше любого «спасибо», и Степаныч его понял без перевода.
Так и вышло, что первые русские слова в его лексиконе оказались служебными: «булькает» он освоил раньше, чем «спасибо». Ничего обидного я в этом порядке не вижу. «Спасибо» человек говорит за себя, «булькает» — за пулемёт, а пулемёт у нас главнее.
Вечером зашёл Соломин — от Клюева, за глицерином и, как я понимаю, вообще.
Пыжов у них уже прижился: за один день успел спросить сорок вопросов, получить сорок ответов, из которых половина была правдой, и завести себе дощечку — записывать, что удивительного видел. Дощечку ему выдал Шилов, из чего я заключил, что парня приняли.
Рахим сидел у пулемёта. Чистка давно прошла, ужин прошёл тоже, а он сидел рядом со станком на корточках, как сидят у воды, смотрел на замок, на кожух, на ленту в открытой коробке — и молчал. Молчал он старательно, всем собой.
Соломин посмотрел на это дело и понизил голос:
— Он всегда так, товарищ сержант? Сидит и смотрит?
— Пока да.
— А чего смотрит?
— Работу. Ты в марте точно так же смотрел.
— Я хоть спрашивал.
— Ты молчал. Как приказано. Со свистом.
Соломин задумался, честно вспоминая себя мартовского — восторженного, с курсом пулемётного дела и глазами на пол-лица, — и по тому, как у него дрогнул угол рта, было видно: вспомнил. И узнал.
Уходя, он задержался у выхода и обернулся к Рахиму — по-хозяйски, на правах старожила:
— Ты смотри, смотри. Само придёт.
Рахим слов не понял и кивнул. Тон был правильный, мартовский, а тон он понимал лучше слов.
Шилов, наблюдавший проводы из своего угла, дожевал остатки кураги и подвёл итог недели:
— Странный он всё-таки, товарищ сержант. Молчит, шастает, торгуется без слов. Одно хорошо: «булькает» у него выходит — от души.
Лучшей аттестации в нашем взводе пока никто не получал.
Глава 3
Город мы учуяли раньше, чем увидели.
Деревня горит печально и просто — деревом и соломой. Город пах иначе: гарью с примесью извёстки, палёной краской, чем-то аптечным и чем-то железнодорожным. Этот запах появился километров за пять, и колонна, втягиваясь в него, сама собой притихла. За год войны мы все привыкли к деревням. Деревню видно насквозь: вот дома, вот огороды, вот колодец, вот сарай, который просится под пулемёт. А тут из-за горизонта поднималось что-то с трубами, колокольней, водокачкой и окнами на каждом шагу.
— Большой, — уважительно протянул Шилов.
— Зубцов, — уточнил Калужский. — Районный центр.
— Я и говорю. Большой. Это сколько ж там всего лежит.
— Лежит там немец, — охладил я. — Остальное — после него.
Город — это место, где стреляют отовсюду, где карта врёт через дом, потому что дома уже нет, и где любой подвал глубже любого окопа. Работать в нём можно, и работать хорошо, — если помнить главное: по улице ходит только тот, кому жить надоело. Улица — это тир, а ты в нём не стрелок.
Векшин довёл задачу вечером, на разложенной карте, где Зубцов выглядел безобидной серой сеточкой у слияния двух рек.
— Батальон берёт восточную окраину и идёт кварталами к Вазузе. Пехота дробится на группы, по группе на улицу. Пулемётной роте — поддерживать. Довнар, твои как?
— Мои — по группам, товарищ капитан. По стволу на улицу, работаем с фланга и сверху, вперёд пехоты не лезем, вдоль улиц не стоим.
— Всё-то у тебя готово, — Векшин посмотрел с подозрением. — Ты будто в городах уже воевал.
— Я в них жил, товарищ капитан. Этого хватает.
Ночь перед штурмом мы с Калужским провели на чердаке кирпичного дома в пригороде — с трубой, с картой и с керосиновой лампой, прикрученной до синевы. Чердак был высокий, город с него читался до самой реки, и Калужский наносил на карту своё: где у немца что шевелится, откуда бьют дежурные, какие перекрёстки простреливаются и какие дворы сквозные.
На чердак он влез без палки.
Палка осталась внизу, на НП, прислонённая к столу с картой, — и там и стояла всю ночь, пока хозяин лазил по лестницам, по-обезьяньи цепляясь за стропила. Я на это дело посмотрел и ничего не спросил. Нога у него не прошла — нога у него просто перестала быть главной новостью. По лестницам палка мешает, на марше мешает, в городе будет мешать втройне. К утру ею уже показывали по карте — удобная, длинная, до любого квартала достаёт, не вставая.
— Вот тут, — Калужский вёл палкой от вокзала к площади, — двор проходной, я две подводы насчитал за ночь. Тут у них кухня — дым по часам. А вот этот угловой дом мне не нравится совсем.
— Чем?
— Тем, что он целый. Вокруг всё горелое, а он стоит. Так не бывает. Его берегут.
Угловой дом я обвёл на своей карте дважды. Год назад я бы сам искал такие мелочи по полдня. Теперь их находил мой наблюдатель, а мне оставалось соглашаться — приятная, между прочим, перемена в жизни.
Ночью город спал плохо, как больной. Немец вешал ракеты — реже, чем над полем, зато они тут работали иначе: под каждой ракетой город вставал из темноты весь сразу, белый, плоский, с чёрными провалами окон, и в этих провалах мерещилось что угодно. Я на третьей ракете поймал себя на том, что пересчитываю окна углового дома, и заставил себя перестать: завтра эти окна никуда не денутся, а голова понадобится свежей.
— Не любишь города? — вполголоса поинтересовался Калужский, не отрываясь от трубы.
— Люблю. Мирные.
Пошли на рассвете, после короткого плотного артналёта.
Окраину взяли ходом — немец держал её жидко, одиночными постами, и посты эти снялись сами, едва по ним стало прилетать с трёх сторон. А вот дальше начался город настоящий, и город показал, чем он отличается от деревни.
Первую же группу, сунувшуюся по улице в рост, прижало из полуподвала — из отдушины на уровне земли, которую и в бинокль-то не сразу найдёшь. Группа залегла между заборами, где не было ничего, кроме канавы и чьей-то сгоревшей телеги. Ко мне приполз их сержант — молодой, злой,