"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
Степаныч в тот вечер без всякой команды варил на два котла и раздавал со второго всем, кто подходил с гражданской посудой. Начальство этого не видело, а когда увидело, то оформило задним числом как заботу о населении освобождённых районов — начальство у нас за год тоже кое-чему научилось.
Пыжов притих и полдня не задавал вопросов. Дощечку свою он, правда, исписал с обеих сторон, но вслух не лез — рос человек прямо на глазах.
Ночевал взвод в уцелевшем доме у станции, и Гринюк, обойдя жильё, вбил в простенок гвоздь — из нового ящика, выпрямленный, первый по счёту. Часы легли на него, как к себе домой, циферблатом внутрь. Заводил Рахим: дошла его очередь по дощечке, и семь оборотов он отсчитал вслух, по-своему, на языке, которого никто из нас не понимал, — но число мы в этом счёте узнали все. Порядок перевода не требует.
А на третий день я пошёл взыскивать долг.
Трофейного добра в Зубцове взяли порядочно: склады у станции немец вывезти не успел, и теперь там распоряжалась трофейная команда — лейтенант с ведомостями и двое бойцов, смотревших на всё это богатство глазами людей, которым ничего из него не достанется. Я прибыл к складу с Калужским, с Рахимом и с пустым мешком.
В кармане у меня лежала бумага. Немецкая расписка за овёс, одна из одиннадцати, выданных дедом Никанором под чужую печать прошлой осенью, — «Обязательства противника, к взысканию по мере продвижения». Показывать её я никому не собирался. Хорошая бумага работает из кармана.
— Овёс где? — спросил я у лейтенанта вместо приветствия.
— Какой овёс? — Лейтенант на всякий случай заслонил ведомость локтем.
— Немецкий. Который они тут держали. — Я прошёл вдоль штабелей, читая маркировку с выражением ревизора, которому всё ясно ещё с порога. — Так. Вот он. Рахим, мешок.
— Ты че, сержант? — Лейтенант забегал глазами между мной, Рахимом и штабелем. — Не положено! Всё учтённое!
— Учтённое, — согласился я. — А до того, как стало учтённое, оно было должное. Долг старше учёта. Мешок овса и три мотка изоленты — и мы в расчёте.
— В каком расчёте⁈ Кто в расчёте⁈
— Мы, — я показал подбородком на запад, — и они. У противника перед нашим взводом обязательства. Гасим. Частично.
Лейтенант посмотрел на меня внимательно. Потом на Калужского, который стоял рядом с видом главного бухгалтера при исполнении. Потом на Рахима, который уже нашёл овёс и держал мешок так, что было понятно: вопрос решён, обсуждаются детали.
— Какие обязательства? — сдался лейтенант. — Откуда у противника перед вами обязательства?
— Документально оформленные, — Калужский достал свой лист, но издали, не давая в руки. — Заготовка фуража на оккупированной территории, оплата расписками. Расписки предъявлены к взысканию в порядке продвижения. Погашение натурой, по номиналу, без процентов. Проценты, — он подумал, — противнику ещё выставят. Не мы.
— А изолента при чём?
— А изолента — за просрочку.
Лейтенант молчал секунд десять. За эти секунды на его лице сменили друг друга устав, здравый смысл и что-то третье, человеческое — то самое, которое побеждает у всех, кто имеет дело с бумагой, когда бумага собрана правильно.
— Мешок, — постановил он наконец. — Один. И два мотка.
— Три. Или я вспомню про сено.
— Какое ещё сено⁈
— Заготовленное. По тем же обязательствам проходит фураж грубый, — Калужский перелистнул страницу, не глядя в неё. — Восемь возов. Хотите — поднимем.
Двое трофейных бойцов за спиной лейтенанта смотрели на нас с откровенным восхищением людей, при которых грабят их начальство, и грабят красиво.
Мешок овса поехал к Машке, которая приняла погашение долга как должное, изолента ушла Гринюку в хозяйство, а вечером, при коптилке, Калужский разложил на снарядном ящике свой лист, обмакнул перо и вычеркнул первую строку — с наслаждением, которого даже не прятал. Почерк у него на вычёркивании был торжественный, как на наградном.
Тут-то Пыжов, зашедший к нам от Клюева с каким-то поручением, которое он забыл по дороге, и разглядел новость дня, не выдержал:
— Товарищ ефрейтор… а вы чего без палки?
— А я её там оставил, — Калужский не поднял головы от листа.
— Где — там?
— На энпэ. Ей оттуда виднее.
Пыжов записал это на дощечку — я видел, как записал, дословно, — и я не стал ему мешать. Пусть в его летописи будет и такое: палка, которой человек год мерил собственные шаги, осталась при карте — показывать другим, куда идти.
Калужский тем временем закончил с листом, полюбовался и убрал его к взводным документам, где тот жил между описью и наградными.
— Обязательств противника, — доложил он, — осталось десять.
До Берлина, по моим прикидкам, было ещё тысячи с полторы километров. По расписке на каждые сто пятьдесят. Нормальный график. Взыщем.
Глава 4
Дождь пришел на другой день после Зубцова и решил, что ему у нас нравится.
Первые сутки его никто не принимал всерьёз: август, тепло, зелень — ну мокнет и мокнет, война не сахарная. На вторые сутки дорога превратилась в русло, по которому медленно ехала вниз рыжая каша из глины, воды и всего, что в неё уронили. На третьи сутки штаб ещё писал в сводках «продолжали развивать наступление», а на местности наступление стояло по ступицу и развивалось только вглубь.
Было обидно: зелено, птицы поют, тепло как на курорте — и не пройти.
От сырости у меня заныла прошлогодняя борозда по рёбрам — не больно, а так, для памяти, чтобы я не забывал, что тело у меня теперь с историей. Я эту историю выслушал один раз и велел ей не мешать работать.
Единственным существом на всём участке фронта, которому погода нравилась, был гусь. Он переживал лучшую неделю с начала войны: везде вода, вся его, и в каждой луже он наводил порядок лично.