"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
Он шил при коптилке, наклонившись, а я считал стежки вслух.
— Раз.
Игла шла туго.
— Два.
Рахим держал мою руку за запястье, крепко и спокойно, как держат ленту при стрельбе.
— Три. Четыре.
Взвод сидел вокруг и молчал. Никто не спрашивал, зачем я считаю.
— Пять.
Я думал. Мысль пришла сама, пока шла игла, и я не сразу понял, что мне стыдно. Мне было жалко не того, что я убил человека. С этим у меня давно всё было устроено, ещё на той войне. Мне было жалко, что всё вышло так быстро, в темноте, в ботве, без единого слова. Год я слушал его по проводу. Мне было интересно. Я, оказывается, рассчитывал когда-нибудь его увидеть, по-человечески, при свете. А увидел на ощупь, по выпушке и пуговицам. Чтобы за пару секунд зарубить саперной лопаткой.
— Шесть. Семь.
Мысль была стыдная. Я её додумал до конца и больше к ней не возвращался.
— Восемь. Девять.
— Всё, — фельдшер откусил нитку. — Девять. Руку не мочить, лопату не брать. Через неделю посмотрю.
Он собрал инструмент и ушёл. Взвод начал расходиться по нарам. Я сидел у коптилки и смотрел на забинтованную ладонь.
Когда все улеглись, я вышел из блиндажа, постоял у бруствера. Лощина внизу была тёмная, и оттуда не доносилось ни звука. Ни наших, ни их. Этой ночью никто не пошёл копать.
— Надеялся — свидимся, — произнёс я в темноту.
Никому.
Лощина не ответила. Она теперь вообще никому не отвечала.
Утром я вышел из блиндажа и увидел Гринюка.
Он сидел на ящике у входа и держал мою лопатку. Черенок у неё треснул вдоль — видимо, ночью, от второго удара. Гринюк уже снял старый черенок и теперь строгал новый, из какой-то доски, неторопливо, короткими движениями ножа. Рядом на земле лежала стружка.
Я остановился рядом. Гринюк не поднял головы.
Строгал он долго. Потом примерил черенок к лопатке, подогнал, забил клин, попробовал на излом. Повертел в руках, посмотрел вдоль, как смотрят на ружейный ствол.
Потом молча отдал мне.
Глава 8
Следующей ночью в лощину никто не пошёл.
Никто этого не запрещал. Шилов вечером даже достал свою дощечку с очередью, посмотрел на неё, повертел и убрал обратно в сидор. Пыжов, чья очередь была сегодня, сел у входа в блиндаж и сидел так до полуночи, как будто ждал команды, которой не будет. Рахим вообще на лощину не смотрел.
А днём было видно, что картошка там никуда не делась. Полоса посреди поля, по обе стороны от борозды, так и стояла зелёная, нетронутая. Ни наших туда не тянуло, ни немцев. Калужский проверял в трубу каждое утро.
— Сгниёт же, — вздохнул Степаныч, глядя туда же. — Такая картошка.
Я посмотрел на полосу. Потом на свою ладонь в бинте.
Проблема была не в картошке. Проблема была в том, что эта полоса теперь просто лежала посреди лощины и ждала. Не сегодня, так через неделю кто-нибудь из наших не выдержит и пойдёт. И кто-нибудь из них не выдержит тоже. И встретятся они у той же борозды, потому что больше встречаться негде.
Этот вопрос надо было закрыть. Не приказом, приказ тут бы не помог: картошка сильнее приказа, особенно осенью.
Я пошёл один, после полуночи, никому не сказав.
Лопатку взял ту, что Гринюк мне отдал утром, с новым черенком. Мешков взял четыре, связанных вместе. Левая рука в бинте висела на ремне, фельдшер велел её не трогать и не мочить. Я не собирался её трогать. Я собирался копать правой.
У борозды было пусто. Там, где позапрошлой ночью лежал он, осталась только примятая ботва. Немцы своих забирают, это я знал. А мой мешок лежал там же, где я его бросил, у края борозды. Картошку из него никто не взял. Я постоял над ним, потом завязал и положил к остальным.
Потом начал копать.
Копал я долго и неудобно. Одной рукой лопатка в землю входит плохо, а выворачивать куст приходится коленом и локтем. Левую руку я всё равно пускал в дело: придерживал ею мешок, разгребал клубни, упирался, когда вставал. Через час бинт промок насквозь, и я перестал обращать на это внимание.
Сначала выкопал наши шесть рядов. Потом перешёл через борозду и выкопал их шесть.
С немецкого склона за всё это время не прилетело ни одной ракеты. Может, их часовой меня слышал и решил, что это свои копают. Может, слышал и решил, что это не его дело. Под утро, уже на последнем ряду, я услышал сверху, с их склона, кашель и шаги по траншее. Потом всё стихло.
Когда начало сереть, в лощине не осталось ни одного куста. Только перевёрнутая земля, кучи ботвы и четыре полных мешка. Пятый, мой старый, я привязал сверху.
До траншеи я их тащил волоком, по одному, в три захода.
Утром взвод вышел из блиндажа и уставился в лощину.
Лощина лежала голая, как стриженая голова. Ботва валялась кучами по всему полю, от ручья до немецкого склона, и земля между кучами была разрыта до самой борозды и дальше.
— Это кто? — выдохнул Шилов.
Я сидел у входа, прислонившись к стенке, и пил кипяток. Руку держал на колене, ладонью вверх. Бинт на ней был уже не белый.
Шилов посмотрел на меня, потом на пять мешков у бруствера, потом снова на лощину. Открыл рот. Закрыл.
— Федь. Ты ж одной рукой…
— Одной, — согласился я.
— Зачем?
Клюев подошёл, встал рядом с Шиловым и тоже посмотрел на лощину. Потом на меня. Он, кажется, понял раньше.
— Огорода нет — и вопроса нет, — пояснил я и допил кипяток.
Больше никто ничего не спрашивал.
Калужский в тот же день закрасил на своей картофельной карте последние ряды. Всю лощину, от края до края, вместе с немецкой половиной. Посмотрел на карту, свернул её и убрал в планшет, в самый конец, за ведомости.
— В архив, — пояснил он Пыжову, который заглядывал через плечо.
— А немцы теперь чего копать будут? — Пыжов смотрел в лощину с явным сочувствием к немцам.
— Окопы, — ответил Клюев. — Им полезнее.
Немцы лощину тоже увидели. Калужский полдня не отрывался от трубы и потом докладывал с удовольствием спортивного комментатора. Сначала над их бруствером появилась одна каска и долго не опускалась. Потом две.