"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
— Решил, что это его люди ночью всё выкопали и ему не сдали, — предположил Клюев.
— Или что мы, — возразил Шилов.
— Если решил, что мы, то зауважал.
— Если решил, что его, то сейчас кому-то очень плохо.
Сошлись на том, что оба варианта хорошие.
Степаныч, получив пять мешков, развязал каждый, заглянул внутрь и ничего не сказал. Потом велел своему помощнику ссыпать всё в яму под кухней, укрыть соломой и никому, кроме него, туда не лазить. Картошки у батальона теперь было на месяц. Суп в тот вечер был с двойной порцией, и ни одна душа в батальоне не спросила, откуда вдруг столько.
Рука к вечеру начала дёргать. Я никому не показывал. Бинт перемотал сам, за блиндажом, одной рукой и зубами. Под бинтом было красно и горячо, но нитки держали.
* * *
Приказ пришёл на следующий день, и в нем как обычно не было ничего приятного.
Ночью соседний батальон отжал немцев с маленького бугра впереди нашего участка. Бугор торчал посреди поля, как чирей, метрах в четырёхстах перед нашей траншеей, и с него было видно половину немецкой обороны. Взяли его легко, немцы там держали только пост. А вот держать его теперь поручили нам.
— Закрепиться и удержать, — прочитал Векшин. — Пулемётному взводу — на бугор, в распоряжение второй роты.
Шилов посмотрел на бугор в трубу и вынес приговор сразу:
— Прыщ.
— Почему прыщ?
— Потому что вскочил на ровном месте, и все его теперь трогают.
Прыщ так Прыщом и остался. Через день его так называли уже в штабе полка.
Задача «закрепиться» звучит проще, чем «взять». На деле она хуже. Взять — это рывок, полчаса, и всё решено. А закрепиться — это сидеть на месте, которое немец знает лучше тебя. Он там жил. У него всё пристреляно по этому бугру — каждый окоп, каждая воронка, каждый куст. Он точно знает, куда ты ляжешь, потому что сам там лежал неделю назад.
Значит, туда, куда удобно, ложиться нельзя.
— Слушаем, — собрал я командиров перед выходом. — На вершину не лезть. Вершину немец пристрелял, пока она была его. Немецкие окопы не занимать, они у него на карте с точностью до метра. Копаем свои, на обратном скате и по бокам, где у немца ничего не было. Первые полчаса копаем все, включая меня и пулемёты. Потом стреляем.
— А если он полезет раньше, чем через полчаса? — спросил Недбайло.
— Не полезет. Сначала он будет бить из миномётов по своим старым окопам, думая, что мы там. Это у него займёт минут двадцать. Нам хватит.
На бугор вышли в сумерках, перебежками, по одному расчёту.
Вот тут выяснилось, что я не стреляю.
Не то чтобы я этого не знал. Знал с той ночи. Но пока не лёг за станок, всё казалось, что обойдётся: положу ладонь, стисну зубы, отработаю. Я лёг, положил. Ладонь на ручку не легла. Пальцы не сгибались до конца, а под бинтом при первом нажиме стрельнуло так, что потемнело в глазах.
Я убрал руку.
— Фомичёв.
Фомичёв, парикмахер из Вязьмы, подполз сразу. Руки быстрые, точные и привыкли работать у чужого виска, никого не задевая. Месяц он учился у Клюева и у меня. Учился хорошо. Но первым номером в бою ещё не был ни разу.
— За ручки.
Он посмотрел на меня, на мою руку, на пулемёт. Потом кивнул и лёг.
— Рахим, ленту.
Рахим уже держал ленту. Он, кажется, понял всё ещё в блиндаже, когда я перематывал руку зубами.
Дальше я командовал. Лёжа рядом со станком, одной рукой показывая сектора. Взвод, по-моему, так ничего и не заметил. Всё шло тем же порядком, теми же словами, в тот же темп. Только ручки держал не я.
Первую ночь на Прыще копали без перерыва.
Копали все: пулемётчики, подносчики, пехота второй роты, которой я объяснил то же, что своим, и которая сначала не поверила, а потом поверила, когда в полночь немецкие миномёты накрыли старые немецкие окопы на вершине. Накрыли плотно, минут на двадцать, как я и говорил. Ни в одном окопе никого не было.
Пыжов, копая рядом с Клюевым, всю ночь терпел, а после налёта не выдержал:
— Товарищ младший сержант, а почему мы немецкие окопы не занимаем? Они ж готовые. Глубокие.
— Потому что готовые, — Клюев выкинул лопату земли за бруствер. — Ты в чужую квартиру заселишься, а у хозяина ключи остались.
— Какие ключи?
— Миномётные. Видел, как он в полночь зашёл проверить?
Пыжов посмотрел на вершину, где ещё дымились перепаханные немецкие окопы, и стал копать заметно быстрее.
— Двадцать две минуты, — доложил Калужский, глядя на часы Коробова, которые я ему дал на эту ночь. — Ты говорил двадцать.
— Я округлял.
Шилов за эту ночь нашёл брёвна. Где на голом бугре посреди поля можно найти брёвна, никто не спросил. После Лукина это «должно быть» у него снова работало как часы, и весь взвод был этому рад, как радуются, когда у соседа наконец завелась машина.
Гринюк положил из этих брёвен перекрытие над пулемётом. Не полноценный накат, а так, от осколков. Работал в темноте, но каждое бревно ложилось с первого раза.
Фомичёв весь вечер пристреливал сектора, коротко, по одной-две пули. Очереди у него были аккуратные, ровные, одинаковой длины.
— Как ножницами, — оценил Клюев, проползая мимо. — Чик-чик.
— Покороче сделать? — Фомичёв спросил это совершенно машинально, тем тоном, каким, видимо, двадцать лет спрашивал клиентов.
— Сделай покороче, — разрешил я. — И виски не трогай.
Фомичёв хмыкнул в приклад и сделал покороче.
Немец пошёл на Прыщ дважды.
Первый раз на рассвете. Рота, с двух сторон, быстро и грамотно — по тем самым подходам, по которым неделю назад ходили его собственные часовые. Он знал эти подходы. Он не знал, что мы сидим не там, где сидел он.
Фомичёв встретил их с обратного ската, наискось, когда они вышли на вершину, в собственные разбитые окопы. Встретил ровно, как я и учил, по одной очереди на цель, чик-чик. Клюев со своей стороны замкнул второй подход. Недбайло держал поле перед бугром, чтобы к ним не подошла подмога.
Рота залегла на