"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
Из-за поворота вышел рыжий. Высокий, сутулый, конопатый до ушей, лет сорока, с вещмешком и винтовкой, которую он нёс как чужую. Увидел меня, остановился и доложил:
— Рядовой Рябов. Прибыл для прохождения.
— Откуда?
— Калинин. Трамвайное депо. Вагоновожатый, двадцать лет стажа, кольцевой маршрут.
— Депо цело?
— Сожгли. В сорок первом, когда уходили. — Прозвучало это так же ровно, как его «посторонись». — Отсюда до моей кольцевой километров сто. Если по прямой.
Я посмотрел на него. Потом на ход, по которому он шёл. Люди всё ещё стояли в карманах и только теперь начинали выходить.
— Голос у тебя, — отметил я.
— Двадцать лет в вагон орал. Там без голоса никак. Ни одна зараза на остановке не выйдет, если не рявкнуть.
Место подносчика в моём расчёте пустовало с Прыща. С того дня, как Ерохин донёс коробку и сел. Я на Рябова смотрел и думал, что таскать коробки может любой. А вот чтобы люди в траншее сами расступались — это надо уметь.
— Ко мне. Подносчиком.
Рябов кивнул и пошёл за мной.
Шилов проводил его взглядом, и взгляд у него был нехороший.
— Рябов, значит, — протянул он.
Через час весь взвод называл нового Вожатым. Кличка прилипла сама, с первого вечера, когда он у входа в блиндаж машинально объявил: «Конечная, выходим». Его так звали все, и через неделю его фамилию, кажется, не помнил никто, кроме Калужского, у которого она была в списке.
И кроме Шилова.
Шилов звал его Рябовым. Упорно, каждый раз, с нажимом. «Рябов, подай». «Рябов, подвинься». «Рябов, не стой на проходе». Вожатый не обижался. Он вообще, похоже, не умел обижаться, двадцать лет трамвайного стажа выбивают это из человека. Он просто отвечал «есть» и делал.
— Чего ты на него взъелся? — спросил я Шилова через пару дней.
— Ничего я не взъелся.
— Взъелся.
Шилов помолчал, ковыряя землю носком сапога.
— Рыжий он, — буркнул он наконец и сам удивился тому, что сказал.
Я понял. Рыжий в расчёте у нас уже был. Под Могилёвом. Спорил на полпачки и смотрел на часы. Эти часы теперь висели у нас на гвозде, и заводил их заступающий.
Больше я Шилову ничего не говорил. Иногда ничего кроме времени не нужно.
Доски Гринюк носил с собой с того самого леса под дождём, когда впервые положил их под колёса станка. Две доски, обычные, струганые. Он таскал их через Лукино, через Тёщу, через Прыщ, и никто не спрашивал зачем. Гринюк вообще носил много вещей, про которые никто не спрашивал.
Теперь доски пригодились.
Пулемёт у нас стоял на основной позиции, а запасных было две: одна в сорока метрах левее, другая в шестидесяти правее. Кочевать между ними надо было быстро — три очереди и переезд, это правило никто не отменял. Но в траншее переезд был мукой. Дно у траншеи мягкое, колёса станка вязнут, в ходе стоят люди, и шестьдесят четыре килограмма железа приходится тащить на руках, согнувшись, через всех.
На перекат с основной на правую запасную уходило минуты четыре. За четыре минуты немецкий миномётчик успевал пристреляться, выпить кофе и пристреляться ещё раз.
Гринюк посмотрел на это, достал свои доски и положил их по дну главного хода. Одну под левое колесо, другую под правое. Станок встал на доски и покатился. Легко, почти сам, как по рельсам.
Досок, правда, было только две. Хватало на четыре метра.
Через день их было двенадцать. Где Шилов нашёл ещё десять досок, никто как обычно не спросил, но по его лицу было видно, что добыча далась ему непросто и он ей гордится.
А ещё через день к доскам подошёл Вожатый.
Он долго стоял над ними. Смотрел, как они лежат по дну хода, двумя полосами, от основной позиции до правой запасной. Потом присел, потрогал стык двух досок, покачал. Встал.
— Разрешите, товарищ сержант?
— Что?
— Порядок навести.
Я разрешил. Мне было интересно.
Вожатый начал с того, что прошёл весь путь от основной позиции до запасной и обратно. Медленно, считая шаги вслух. Потом взял у Гринюка нож и на каждом кармане вдоль хода вырезал зарубку. Потом пошёл к Шилову и спросил, нет ли у него чего-нибудь, что звенит.
Шилов посмотрел на него с подозрением.
— Зачем?
— Для звонка.
— Нету.
Через час у левой стенки хода, возле основной позиции, висела на проволоке латунная гильза от сорокапятки. Рядом на верёвочке болтался гвоздь. Кто повесил, никто не видел. Шилов в это время демонстративно сидел в блиндаже и чистил сапоги.
Вожатый ударил гвоздём по гильзе. Звук вышел чистый, звонкий, на весь участок.
— Порядок такой, — объявил он.
Не мне, а всем, кто был в ходе. Голосом, которым двадцать лет объявлял остановки.
— Один звонок — вагон отправляется. Все в карманы. Два звонка — вагон прибыл, проход свободен. На путях не стоять. На доски ничего не ставить. Ноги с досок убрать. Кто на путях зазевается — пусть пеняет на себя.
— Какой вагон? — не понял Пыжов.
— Вот этот, — Вожатый кивнул на станок с пулемётом.
— Это ж пулемёт.
— На путях — вагон, — отрезал Вожатый. — На позиции — пулемёт. Разница есть.
Пыжов подумал и записал это на дощечку.
Название придумал Клюев.
Он посмотрел, как станок катится по доскам, как Вожатый бежит рядом и придерживает его за хобот, как все по звонку вжимаются в карманы, и сделал вывод:
— Трамвай.
— Не трамвай, — поправил Вожатый, не останавливаясь. — Трамвай — от сети, на токе. А этот на руках. Это конка.
— Конка — это же с лошадью.
— Лошадь — вон, — Вожатый кивнул на Гринюка, который толкал станок сзади.
Гринюк ничего не ответил, но толкать не перестал.
Конка так конкой и осталась.
Дальше выяснилось, что Вожатый не просто может навести порядок. Он не может его не наводить. Через два дня у каждого кармана была зарубка, и у каждой зарубки было название. Он объявлял их, когда вёл станок:
— Остановка «Кухонная». Следующая — «Колодец».
Названия Вожатый придумывал сам, по тому, что было рядом. Мне было всё равно, как называются карманы. Но Шилову было не всё равно.
— Какой ещё колодец? — возмутился он на второй день. — Там копань.
— Копань — это слово неудобное, — невозмутимо ответил Вожатый. — Его объявлять трудно.