"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
— Двадцать метров левее последней вспышки, — пробормотал Клюев себе под нос. — Две пары. Потом…
Та-та. Та-та. Тишина.
— Раз, — шептал Клюев. — Два. Три.
На «три» он дал. Короткую, в пустую белую муть, туда, где никого не было.
На «четыре» в ту же точку пришёл немец со своим пулемётом.
Короткую он не дал. Вообще ничего не дал. В метели что-то мелькнуло — то ли вспышка, то ли снег с бруствера — и на том месте стало тихо.
Клюев лежал за ручками и не двигался.
— Попал? — сипло спросил он у Соломина.
— Не знаю, — честно признался Соломин. — Не видно ни шиша.
— Попал, — заверил я. — Он больше не стреляет, значит, попал. Или передумал. Ученики передумывают редко.
Клюев медленно выдохнул. Посмотрел на свои руки на ручках. Потом на меня.
— Товарищ старшина. А если бы он сегодня решил пойти вправо?
— Тогда бы ты промахнулся, и мы бы сейчас лежали и слушали дальше. Он не решил. Его так не учили.
* * *
Средний замолчал, и над цепью образовалась дыра. Не большая, метров сорок, но пехота её почувствовала раньше командиров. Сначала встал один, у самой полыньи от снаряда, потом трое, потом вся цепь, и пошла, и побежала, оскальзываясь, к тому берегу.
Крайние пулемёты, правый и левый, развернулись на дыру. Та-та, та-та. Ученики тоже чуяли, что дыра — это плохо.
— Фомичёв! Правый!
Фомичёв уже работал. Он лежал за своими санями в двадцати метрах от меня, бил коротко, аккуратно, чик-чик, как всегда. Рахим вёл ленту. Мне было не до того, чтобы считать за правым, у меня был ещё левый, а у левого был свой ритм — тот же, ученический, и я лёг на лёд и начал считать вслух для Клюева:
— Левый. Две пары… Пошёл… Раз, два…
Клюев развернул ствол.
А справа, у Фомичёва, что-то звякнуло. Звук был металлический, неприятный, и сразу после него Фомичёв ойкнул. Негромко, как ойкают, когда роняют ложку.
Я обернулся.
Фомичёв сидел на льду рядом с санями и смотрел на свою правую руку. Рука была в крови. Рахим уже лез к нему с бинтом.
— Ничего, — Фомичёв поморщился. — Ничего, товарищ старшина. По пальцам. Об щит отрикошетило.
— Покажи.
— Да ничего там… — Он показал. Указательный и средний были разбиты, из перчатки торчало что-то нехорошее.
— Виски не задело, — сообщил Фомичёв, глядя на руку с профессиональным интересом. — Это главное.
— Шилов!
Шилов был тут как тут. Сегодня он ничего не искал, не прикидывал, не высматривал, где что лежит. С первой минуты на льду он таскал раненых: волок за ворот к саням, к берегу, к санитарам. Он не говорил об этом, его никто не просил. Просто так получилось, что из всех нас именно Шилов быстрее всех находил, кому сейчас хуже.
— Фомичёва — к санитарам.
— Есть. — Шилов подхватил Фомичёва под здоровую руку. — Пошли, парикмахер. Тебе там шапку поправят.
— У меня шапка в порядке.
— Ну, причёску тогда. Пошли, пошли.
Фомичёва увели, а пулемёт остался. Рахим сидел у станка с лентой в руках и смотрел на меня.
Я лёг за ручки.
Ладонь левой руки на кожух. Легла сама, раскрытая. Пальцы правой — на гашетки. Тело, как всегда, вспомнило раньше головы.
— Рахим. Ленту.
— Ещё? — он улыбнулся одними глазами.
— Ещё, Рахим. Сколько надо будет.
* * *
На том берегу был обрыв.
Невысокий, метра четыре, но крутой и обледенелый. Немцы, разумеется, знали это раньше нас и знали, что пехота под обрывом будет топтаться, как у закрытых дверей. Пехота и топталась. Кто-то лез по выдолбленным штыками ступенькам, кто-то съезжал обратно, а сверху, с края обрыва, кидали гранаты на длинных ручках.
Сани на такой обрыв не поднимешь. Станок поднимешь, если есть верёвка и Гринюк.
Гринюк имелся.
Он отвязал от саней моток верёвки, вогнал в лёд у подножия обрыва лом, тот самый, зубцовский, захлестнул верёвку, полез наверх. Метров через два ему сверху попытались помешать, но Клюев с реки дал по краю обрыва короткую, и мешать перестали.
— Я вот этого никогда не пойму, — пожаловался мне Вожатый, когда мы с ним снизу толкали станок, а Гринюк сверху тянул. — Почему всегда в гору? Почему ни разу на войне не было, чтобы под горку?
— Было. Под Ржевом летом под горку шли.
— И как?
— Обратно в гору пришлось.
— Ну вот. — Он упёрся плечом в колесо. — Я ж говорю.
Станок вполз на край. Рахим влез следом, с коробкой на плече, лёг и тут же положил ладонь на кожух. Я влез за ним. Наверху была траншея — немецкая, неглубокая, с брошенными гильзами — и снег, и в снегу наши, в белом, и не наши, в сером. Серые лежали неподвижно. Белые шли дальше, к деревне. Деревни видно не было, но она там была, потому что оттуда стреляли.
— Довнар!
Ремез стоял в немецкой траншее, без шапки, с пистолетом в одной руке и с картой в другой. Над ним нависал незнакомый майор — высокий, в полушубке, с маузером в деревянной кобуре. Майор был красный и кричал. Не мне — Ремезу.
— Почему пулемёты сзади⁈ Почему у вас пулемёты ползут за пехотой, а не идут в цепи⁈ Вперёд! Вперёд пулемёты, в цепь, на прямую наводку!
— Пулемёты там, где им видно, товарищ майор. — Ремез даже голоса не повысил.
— Что значит видно⁈ Ничего никому не видно! Метель!
— Вот поэтому и там.
— Вы мне тут не умничайте, капитан! Приказываю — пулемёты в цепь!
Ремез посмотрел на майора. На меня. На станок, который мы только что вытащили из-под обрыва. Потом сунул пистолет в кобуру, достал из нагрудного кармана книжечку и что-то записал. Аккуратно, не торопясь, на ветру.
— Что вы пишете? — майор даже поперхнулся.
— Ваш приказ, товарищ майор. Дословно. Чтобы потом не было разночтений.
Майор открыл рот. Посмотрел на книжечку. Посмотрел на Ремеза. Потом махнул рукой и ушёл дальше по траншее — кричать на кого-то другого.
Ремез убрал книжечку.
— Довнар. Где тебе видно?
— Вон с того бугра, товарищ капитан. Там у них, судя по звуку, ещё два. И оба ученики.
— Действуй.