"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
Я пошёл туда за лентами. Старшине роты положено ходить за лентами самому, ногами, это в должностной инструкции не написано, но Пилипчук мне это объяснил на второй день. Лёд держал. На середине реки ветер сдул снег, и лёд был чёрный, гладкий, и сквозь него, если посветить спичкой, было видно, как подо льдом течёт вода. Я не светил.
Гончар стоял у своих коней и курил. Увидел меня и даже не удивился.
— Опять ты.
— Опять я. За лентами шёл. Вы чего тут?
— Ждём. — Гончар сплюнул. — С утра ждём. Нам сказали — после танков. Танки прошли. Теперь говорят — после пехоты. Пехота прошла. Теперь говорят — после артиллерии. А артиллерия, Довнар, ещё и не начинала.
— Утром пойдёте.
— Это ты откуда знаешь?
— Ниоткуда. Утром всегда кто-нибудь куда-нибудь идёт.
Гончар хмыкнул в бороду. Потом кивнул на ближайшего коня. Конь был гнедой, крупный, и жевал торбу с таким видом, будто это последнее, что он ест в жизни.
— Видал? Два мешка на седло дали. На дальнюю дорогу. Мы эти два мешка тут, на берегу, и съедим. Пока ждём. До утра — полтора мешка. А утром — вперёд, и с полумешком.
— На полумешке далеко не уедешь.
— Не уедешь, — согласился Гончар. — А куда деваться? Начальство говорит, на той стороне трофейный фураж будет. Немец, говорят, богатый.
— Немец сейчас на той стороне сам по сусекам скребёт.
— Вот и я так думаю.
Я постоял, глядя на гнедого. Гнедой жевал.
— Гончар, а сколько тебе надо?
— Чего?
— Овса. Чтоб тот мешок, что за ночь съедят, обратно в седло положить.
Он посмотрел на меня:
— Сотня мешков, если по-хорошему. На эскадрон. А у нас дивизия.
— Дивизию не потяну. Эскадрон, может, и потяну.
— Это как?
— Это бумажно, — объяснил я. — Ты не поймёшь. Жди до утра.
* * *
В деревне на плацдарме, той, что мы брали вчера, немцы держали фуражный склад. Не большой, сарай с сеном и амбар с овсом, но держали аккуратно, по-немецки: мешки один к одному, на мешках трафарет с орлом, на двери замок. Замок сбили ещё вчера пехотинцы, но взять ничего не успели. Пришёл капитан из тыла танкового корпуса, поставил часового, а на дверь повесил бумажку: «Трофейное имущество. Учтено».
Капитан сидел тут же, в избе через дорогу, и пил чай из немецкого термоса. Мы с Калужским вошли, козырнули.
— Товарищ капитан, старшина пулемётной роты Довнар. По поводу овса.
Капитан даже не поднял голову.
— Овёс учтён.
— Так точно. Мы видели. А позвольте спросить, товарищ капитан, вы танки чем заправлять собираетесь? Солярой или овсом?
Капитан медленно поставил термос.
— Ты мне тут не остри. Учёт есть учёт. Всё, что взято на территории, — трофей корпуса.
— Всё, что взято, — согласился я. — А то, что подлежит изъятию в счет долга?
— Чего?
Калужский шагнул вперёд и достал из планшета лист. Тот самый, «Обязательства противника». Положил на стол, рядом с термосом, и ткнул пальцем во вторую строку.
— Расписка за фураж, — пояснил он ровным писарским голосом. — Выдана оккупационной администрацией жителю деревни Рожново осенью сорок первого года. Овёс, одиннадцать пудов. Плюс подобных — десять штук. Расписки переданы нашему подразделению для взыскания по мере продвижения. Первая погашена в августе, в Зубцове, есть отметка.
Капитан посмотрел на лист. Потом на расписку — настоящую, немецкую, с печатью, которую Калужский положил рядом, бережно, как фотографию.
— Это что, шутка?
— Никак нет, товарищ капитан. Это обязательство противника. Противник взял у нашего колхозника овёс. Мы сейчас у противника этот овёс обратно берём. Где тут трофей? Тут возврат.
— Колхознику-то он как вернётся?
— Через кавалерию, — ответил я. — Колхозник сейчас в тылу, ему овёс уже не нужен, он свой посеял. А кавалерии нужен. Кавалерия — это тоже колхозники, только на конях.
Капитан долго молчал. Смотрел то на расписку, то на меня, то на Калужского, который стоял с таким лицом, будто прямо сейчас готов был защищать эту бумагу в любом трибунале.
— Сколько тебе?
— Сорок мешков.
— Двадцать.
— Тридцать. Иначе вспомню про сено.
— Какое ещё сено⁈
— Там у немца ещё сено в сарае, — пояснил Калужский, не меняясь в лице. — Сено тоже по распискам проходит. Восемь возов. Хотите, поднимем.
Капитан посмотрел на Калужского как на ядовитого паука, который вдобавок умеет писать.
— Тридцать. — Он поставил подпись на какой-то бумажке и сунул её мне. — И чтоб я вас тут больше не видел. Никогда.
— Есть никогда, — согласился я.
Калужский бережно убрал расписку в планшет и, уже на улице, достал карандаш и аккуратно вычеркнул вторую строку. Вычёркивал он с наслаждением.
— Осталось девять, — доложил он.
* * *
Солнце висело низко над рекой и совсем не грело. Метель за ночь ушла, и лёд блестел так, что резало глаза.
Сани с тридцатью мешками мы перетащили через лёд втроём: я, Шилов и Машка. Гончар встретил нас на берегу, уже в седле, и смотрел на мешки, как на икону.
— Это откуда?
— Овёс немецкий. По расписке.
— По какой расписке?
— По бумажной. Не спрашивай, Гончар, я ж тебе говорил — не поймёшь. Это Калужский придумал, а он у нас в бумагах страшнее любого особиста.
Гончар слез с коня, подошёл к саням, сунул руку в мешок, вытащил горсть овса, понюхал. Высыпал обратно.
— Хороший. — Гончар уважительно покивал. — Сухой. Немец умеет хранить.
— Ты че? — удивился я. — Если забрали — какое ж это хранение?
Кавалеристы уже разбирали мешки. Тридцать мешков на эскадрон — это по полмешка на седло, как раз тот полумешок, что съели за ночь на берегу.
Гончар смотрел, как его ребята рассовывают овёс по торбам, а потом полез за пазуху. Достал кисет из синего сукна, с вышитым на боку конём. Конь был вышит неумело, детской рукой,