"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
— Ну всё. — В голосе было облегчение и, кажется, лёгкое сожаление. — Теперь уже точно не буду.
* * *
Стол накрыли в двенадцатом часу — снарядные ящики, составленные в ряд и покрытые плащ-палаткой. Степаныч расстарался: картошка с тушёнкой, хлеб, по куску сала на брата, солёные огурцы, которые Шилов «нашёл» где-то в полковых тылах и на вопросы отвечал только «лежали». Наркомовские сто грамм по кружкам. Чай со слоном, на донышке. Калужский отмерил ровно на всех.
На краю стола, у ёлки, стояла лишняя кружка. Налитая. Для тех, кого нет.
А рядом с ней — банка Недбайло. В тряпице, обвязанная бечёвкой крест-накрест. Её никто не открывал. Её просто поставили на то место, где он сидел бы, если бы сидел: прямо, как на собрании, лицом к стенке. Рядом лёг кисет с вышитым конём. Шёлковая грива в свете коптилки блестела.
Сычёв сел напротив банки. Посмотрел на неё. Подвинул к ней свою кружку, чокнулся неслышно, кружкой о стекло, и отодвинул обратно.
— У немцев ещё два часа, — сообщил Зельцер, глядя на часы Коробова, которые Гринюк повесил на гвоздь у ёлки. — Они по-берлински встречают.
— Отстают от расписания, — определил Вожатый. — Всю войну отстают.
Без пяти двенадцать Ремез поднялся с кружкой. Постоял, посмотрел на всех, на лишнюю кружку, на банку.
— Ну. За то, чтобы следующий встретить западнее.
Выпили. Вятка выпил, крякнул и полез к картошке.
Часы Коробова на гвозде показали двенадцать. Где-то в соседнем батальоне кто-то не выдержал и выпустил ракету. Зелёную. Она повисла над нейтралкой, и немцы, судя по тишине, решили, что это русская новогодняя традиция, и стрелять не стали — готовились встречать свой, через два часа.
За столом стало тихо. Не неловко, а просто тихо. Так бывает, когда все одновременно вспомнили об одном и том же.
Клюев поставил кружку. Я видел, как он набирает воздух, чтобы спросить. Это была его фраза теперь, с весны, с тех пор как Вятку увезли. Он спрашивал её каждый вечер, на каждом новом месте, и ему отвечали.
Клюев посмотрел на Вятку. Выдохнул. Промолчал.
Вятка понял. Отложил ложку. Вытер усы, которых у него не было. Обвёл стол глазами: Клюев, Шилов, Гринюк, Калужский, Рахим, Пыжов, Вожатый, Зельцер, Илья Федин, Сычёв. Лишняя кружка. Банка в тряпице. Кисет с конём.
— Живём? — спросил Вятка.
Никто не ответил сразу.
Пауза была короткая, может, секунды три. Но в эти три секунды за столом уместились все. Коробов с его часами. Кожемяко с треснувшей линзой. Зыков со своим Левитаном. Семён с гусями. Свиридов. Ерохин. Недбайло, прямой, как на собрании. Гончар где-то там, в лесу, за горловиной.
Я посмотрел на банку в тряпице. Потом на Вятку.
— Живём, — ответил я.
— Живём, — повторил Клюев.
— Живём, — откликнулся стол.
Пахом в корзине поднял голову, оглядел стол одним глазом и, кажется, тоже что-то ответил. Негромко. Для порядка.
Глава 21
Степаныч держал банку на вытянутой руке.
— Нюхай, — посоветовал Пилипчук.
— Я и нюхаю.
— Ты смотришь.
— Я сперва глазами нюхаю. Потом носом. Ты меня поварскому делу не учи.
Банка была высокая, с припаянным сбоку ключиком, и с наклейкой, на которой розовая свинья улыбалась так, будто её не в банку закатали, а отправили в санаторий. Ящик стоял у кухни прямо на снегу, фанерный, с чёрными нерусскими буквами по боку, и рота стояла вокруг него полукругом, на почтительном расстоянии. Так стоят вокруг неразорвавшейся бомбы. Или вокруг нового начальства.
— Союзническая, — Пилипчук погладил фанеру. — Двадцать четыре банки. По накладной. Я за неё на складе три раза расписывался.
Степаныч крутанул ключик. Жесть пошла ровной ленточкой, без единой зазубрины, и Степаныч посмотрел на ключик так, как мастер смотрит на чужой инструмент, который лучше его собственного. Снял крышку. Поднёс к носу.
Нюхал он долго. Сначала с подозрением, потом с недоверием, потом с каким-то сложным выражением. В той жизни жена однажды затащила меня в ресторан, где официант точно так же нюхал вино, прежде чем налить, и я тогда ещё подумал, что это всё для вида.
Степаныч нюхал не для вида.
— Ну? — Шилов не выдержал.
— Чужая.
— Чем пахнет-то?
— Заграницей. — Степаныч подцепил кончиком ножа розовый кусок в белом жиру, положил в рот и стал жевать, глядя в небо.
Жевал с паузами, будто прислушивался к каждому волокну.
— Свинья у них спокойная. Без нервов. Наша перед забоем переживает, это в мясе слыхать. А эта жила и горя не знала.
— Это хорошо или плохо? — Пыжов уже держал наготове дощечку.
— Это сытно.
Степаныч вытер нож о фартук, вытащил из-за уха кухонный карандаш, тот самый, которым писал приписки в капсулу, и на крышке бачка вывел крупно, с нажимом:
ВТОРОЙ ФРОНТ — ОТКРЫТ
Пилипчук поморщился.
— Не по форме.
— Бачок мой. — Карандаш вернулся за ухо. — Крышка моя. И форма моя.
Между рядами банок, чтобы не бились, была проложена газета. Шилов вытянул её из ящика, потому что газета в хозяйстве лишней не бывает: под котелки, на самокрутку, на растопку. Развернул. И застыл с газетой в руках, как застывают, когда на улице чужого города окликнут по имени.
— Федь.
— Чего?
— Семён.
С газетного листа на нас смотрел Баранчук. Тот самый снимок: широкое лицо, шапка набекрень, улыбка человека, который нёс Калужского на себе и мог бы унести ещё полвзвода. Только у нас этот снимок давно затёрся. Наше клише стёрли до того, что Семён на последних вырезках был похож на кого угодно, хоть на Степаныча. А тут он был свежий, чёткий, видна каждая щетинка на подбородке.
Зельцер взял газету двумя пальцами за поля, по-наборщицки, и посмотрел на свет.
— Новое клише. Наше они брать не стали, наше уже никуда не годится. Кто-то им переслал карточку, и они сделали своё. — Он помолчал и добавил. — Хорошо сделали, сволочи. Растр мелкий.
Под фотографией шли крупные латинские буквы:
IVAN DOWNAR
Калужский прочёл их по слогам, шевеля губами, как читают вывеску в незнакомом городе:
— И-ван. До… Дов-нар. — Он поднял на меня глаза. — Это ты, что ли?
— Это Семён.
— Подписано — ты.
— Хрен там — я ж