"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
Под крупными буквами шёл мелкий текст, три абзаца. Я прочёл их раньше, чем успел сообразить, что читать их как бы не должен. В той жизни у меня была тройка по английскому в школе и полгода курсов, когда мы с женой собрались в Турцию. На Турцию хватило. На три абзаца тоже.
«Русский пулемётчик Иван Довнар уничтожил более 600 нацистов… в одиночку остановил немецкую колонну у ворот Москвы… В мирной жизни разводит гусей».
Последнюю строчку я перечитал дважды. Одиннадцать гусей было у Семёна дома, и вожак по кличке Гитлер. Кто-то в Москве рассказал корреспонденту про Семёна, кто-то перепутал Семёна со мной, а гусей оставил как были. Гуси, выходит, единственное, что в этой газете было правдой.
— Федь, а чего пишут-то?
— А я почём знаю? Я по-ихнему только «окей».
— Чего?
— Ничего. Слово такое, навроде Вяткиного «ну».
Шилов посмотрел на меня с подозрением, но тут нашёл в тексте цифры. Цифры понимают все.
— Шестьсот. Шестьсот чего?
— Немцев, надо полагать, — Калужский заглянул ему через плечо. — Банок столько в один ящик не кладут.
— Во фронтовой было триста!
— Через океан ехало. — Калужский пожал плечами. — Наросло в дороге — прикинули, видать, по времени.
Вырезки висели на гвозде у входа в блиндаж, под часами Коробова: дивизионка, армейская, фронтовая, а сбоку, отдельно и вне счёта, немецкая, с гусём на цепи. Шилов аккуратно отделил Семёна от остальной газеты, по сгибу, чтоб не надорвать лицо, и наколол четвёртым. Потом достал нож и сделал на дощечке рядом зарубку.
— Четыре. — Он отступил на шаг и полюбовался. — Заграничная.
Калужский раскрыл опись. Записал: «Вырезка на иностранном языке — 1. Подшить к документам на неизвестном языке». Подумал и приписал ниже: «Изображён — Баранчук С.»
— Семён в Америке. — Клюев смотрел на вырезку, сунув руки в рукава. — Кто бы знал?
— Он бы первым делом спросил, кормят ли там, — подал голос Степаныч, не оборачиваясь от котла.
— Кормят. — Пилипчук постучал по ящику. — Сам видишь.
Я смотрел на Семёна. Он доехал дальше всех нас. Через океан, в ящике с тушёнкой, проложенный между банками, чтобы те не бились в дороге. Семён всю жизнь кого-нибудь нёс: Калужского, полвзвода, гусей своих на базар. Теперь с «моей» славой прокатился через океан и вернулся. С банками.
* * *
— Младший сержант Шилов.
Ремез оторвал глаза от бумаги. Шилов шагнул из строя с такой готовностью, будто стоял на старте с утра. Правая рука у него уже была раскрыта ладонью вверх, и на ладони лежали два треугольника. Медные, вырезанные из гильзы и начищенные кирпичом до солнечного блеска.
— С четверга ношу. В кармане. Чтоб сразу.
Ремез посмотрел на треугольники. Потом на бумагу. Потом снова на треугольники. Книжечку он не достал, но угол рта у него дёрнулся.
— Носи. До пятнадцатого февраля.
— А потом?
Ремез перевернул лист. Там был второй приказ, длинный, с указом наверху, и Ремез прочёл его весь, ровно, не торопясь. Строй слушал молча. Я слушал тоже и держал лицо, потому что этот указ знал ещё с учебки, как дату собственного дня рождения. Шестое января сорок третьего. Введение погон.
— А треугольники? — Шилов смотрел на свою ладонь.
— Отменяются.
— Все?
— Все.
— Я ж с четверга…
— Осечка, — тихо определил Калужский.
— Не осечка. — Шилов сжал кулак. — Это опережение. Я раньше срока успел. А срок взял и кончился.
— Остановку проехал, — посочувствовал Вожатый. — Бывает. Выходишь на следующей и пешком назад.
По строю прошёл шёпот. Слово «погоны» люди повторяли так, будто пробовали на зуб незнакомую монету. Погоны были у белых. У поручиков. У каппелевцев, которые шли в психическую атаку под барабан, а Анка косила их из «максима». «Чапаева» мы крутили раз пять, и каждый раз в этом месте вставали и орали.
— Это мы теперь, выходит, как те? — Пыжов спросил шёпотом, но слышно было всем. — В психическую ходить будем?
— Ходить будем, куда скажут. Разойдись.
Вятка, который стоял в стороне, в своём полушубке без всяких знаков различия, засопел. Вольнонаёмному погоны не полагались.
— Ну.
В этом «ну» было столько удовольствия, сколько я не слышал от него с сорок первого года.
А мне было хорошо. Стыдно признаться, но хорошо. Я поймал себя на том, что трогаю левой рукой плечо, то место, где в той жизни всегда что-то было. Полтора года я ходил в форме, которая казалась мне маскарадом, и только сейчас форма собиралась стать похожей на форму.
Люблю преемственность и традиции.
* * *
Рахим сидел у печки, поджав ноги, и шил.
Погоны Пилипчук привёз полевые, защитного цвета, по паре на брата и одну пару сверху, «на усушку». А галуна не привёз ни метра. Галун, по его словам, обещали к марту, а может, и к апрелю, потому что галун — это не погоны, галун — это металл.
Рахим шил за всю роту. Быстро, ровно, мелким стежком, прикусывая нитку и не глядя на руки. Перед ним росли две стопки: одна с гимнастёрками без погон, другая с погонами. Вторая росла быстрее, чем убывала первая. Рахим, кажется, успевал пришивать и то, что ещё не принесли.
Шилов сидел напротив и следил за каждым стежком, как следят за хирургом.
Рахим взял его шинель. Пришил левый погон. Пришил правый. Потом перевернул правый изнанкой кверху, достал из-за пазухи моток красной нитки и, не говоря ни слова, стал вышивать. Мелкий узор: завиток, листок, ещё завиток. Как на том мешочке, который висел у нас на ёлке.
— Это чего? — Шилов вытянул шею.
— Для хорошо.
— Так его ж не видно. Он внутри.
— Внутри. — Рахим откусил нитку. — Хорошо внутри.
Калужский сидел у коптилки с описью. Взглянул на погон, на Рахима и записал: «Погоны полевые — 1 пара. С орнаментом».
— Где ты видишь орнамент? Он же с изнанки!
— Я знаю, что с изнанки. — Калужский не поднял головы. — Опись — это не то, что видно. Опись — это то, что есть.
Шилов надел шинель и повёл плечами. Погоны сидели ровно. Пустые.
— А лычки? Мне ж две полагается. Узкие. Поперёк. Я по указу запомнил.
— Галуна нет.
— Это что же, я опять раньше срока? Звание есть, а знака