Фантастика 2026-213 - Борисова Светлана

— Спасибо, что дали сыну возможность выпустить пар, — проговорила она с признательностью в голосе.

— Ну… — Золотой император почесал нос. — Аэлла, вы же понимаете, что у меня был свой интерес. Вмешайся я в драку и ваши снова подняли бы вой, что я хочу уничтожить олимпийцев.

— А это не так?

— Естественно, нет, — ответил Золотой император после некоторого промедления. — Конечно, ваш пантеон та ещё заноза в заднице, но, если честно, без вас будет скучно. Временами бывает так паршиво, что хочется набить кому-нибудь морду и тут единственные достойные противники это вы, — он усмехнулся. — Знаю, о ком вы подумали. Индийцы хитрые, им лень драться, поэтому они чуть что и сразу задирают лапки. К тому же уничтожь я вас и на Фандоре пропадёт целый пласт самобытной культуры, а это уже не дело. Потом у меня есть друзья из вашего пантеона, а теперь ещё и родственники. В общем, мы уже настолько повязаны друг с другом, что можете не волноваться, я не собираюсь вас уничтожать.

— Я рада, что вы не держите на нас зла. Скажите, что будет с Зевсом? — рискнула спросить миссис Фьюстер; рука Золотого императора сразу же напряглась, и она обругала себя за бестактность. — Простите за дурацкий вопрос… О, только не подумайте, что я собираюсь просить за Зевса! За то, что он посмел сотворить с вами, ему любого наказания мало, — мягко проговорила она, не замечая, что её пальцы успокоительно поглаживают его по запястью.

— Думаете? — Золотой император покосился на неё и, поняв, что она искренна в своём сочувствии, заметно смягчился. — А знаете, Аэлла, какое наказание вы выберете Зевсу, то он и получит, — предложил он неожиданно для себя.

— Что?! — подпрыгнула миссис Фьюстер. — Нет, ваше велич…

— Аэлла! — перебил её Золотой император и, остановившись, поднёс её руку к губам. — Мы же договорились, для вас я — Чак.

— О простите! Я ещё не привыкла… — окончательно смешалась миссис Фьюстер. — Скажите, почему Чак, а не Шолотль? — нашлась она.

— С этим именем связано слишком много такого, что я хотел бы забыть, — признался Золотой император в порыве откровенности.

Вопреки предсказанию Хаоса, первым не выстоял небесный самодержец. Эта некрасивая, но необычайно притягательная женщина разбудила его сердце и он, не удержавшись, привлёк её к себе.

Миссис Фьюстер замерла в его объятиях, а затем с извиняющейся улыбкой упёрлась ладонями ему в грудь.

— Чак, я люблю мужа.

— Я знаю, — вздохнул Золотой император и заглянул ей в лицо, — поэтому я не лезу к вам с поцелуями. Но нам же ничего не мешает обняться; так сказать, чисто по-дружески. Верно?

— Верно, — согласилась миссис Фьюстер и её глаза засияли смехом. — Действительно, отчего бы нам не обняться чисто по-дружески? Особенно после всех тех тесных объятий в пылу драки?

— Вот именно! — воскликнул Золотой император и, заразившись её бесшабашным настроением, нежно поцеловал в губы. — Давай перейдём на «ты», — предложил он и ухмыльнулся. — И да! Не подумай чего лишнего, это был чисто дружеский поцелуй.

— О, даже в мыслях не было! — пропела миссис Фьюстер и, преобразившись в Деву Ада, приставила ему кинжал к животу. — Мой венценосный друг, сейчас я разделаю тебя под орех, но ты должен знать, что это будет чисто по-дружески. Понял?

— Чего ж тут непонятного? Дружба она всегда такая, особенно между мужчиной и женщиной! — отозвался Золотой император, уходя от стремительной атаки. — Друг, только не прибей меня раньше времени! Помни, что мне ещё нужно выручить дочь из плена.

— За это можешь не волноваться! — прорычала Дева Ада и, запустив в него деструкционными иглами, одновременно выстрелила многомерной сетью. — Клянусь, как друг, я из тебя все жилы вытяну и на катушку намотаю, но ты у меня выстоишь в схватке с Эквилибриумом, — пообещала она и оскалила в улыбке жуткие зубы.

На своё счастье, Пан припозднился и не видел, как обнимаются его жена и Золотой император. После их ухода он, как всегда, взобрался на верхушки своей персональной скалы, с которой обычно наблюдал за их сражениями, но после третьей сшибки у него не выдержали нервы. «Создатель! Какой кошмар!» — воскликнул он и осенил себя охранным знаком. Чтобы не изводить себя тревогой за жену, он взобрался на трон короля троллей и закрыл глаза. Сидеть просто так ему было скучно и он, чтобы скоротать время, потянулся за свирелью, но это была не Сиринга, к тому же грохот идущего сражения заглушал его музыку.

Тогда греческий бог-поэт начал сочинять героическую балладу — благо, обстановка была более чем подходящая. Увы, и здесь у него не пошло. Тогда он подставил лицо весеннему ветру, несущему пьянящие запахи земли, и, гоня от себя дух бродяжничества, отдался на волю того, к чему у него лежала душа.

Стихи рождались легко, строчка за строчкой, и он с чувством продекламировал:

Мы шепчем всем ненужные признанья,

От милых рук бежим к обманным снам,

Не видим лиц и верим именам,

Томясь в путях напрасного скитанья.

Со всех сторон из мглы глядят на нас

Зрачки чужих, всегда враждебных глаз.

Ни светом звезд, ни солнцем не согреты,

Стремим свой путь в пространствах вечной тьмы,

В себе несём свое изгнанье мы —

В мирах любви неверные кометы[185]!

В нас тлеет боль внежизненных обид,

Томит печаль и глухо точит пламя,

И всех скорбей развернутое знамя

В ветрах тоски уныло шелестит.

Но пусть огонь и жалит, и язвит

Певучий дух, задушенный телами, —

Лаокоон, опутанный узлами

Горючих змей, напрягся... и молчит.

И никогда — ни счастье этой боли,

Ни гордость уз, ни радости неволи,

Ни наш экстаз безвыходной тюрьмы

Не отдадим за все забвенья Леты!

Грааль скорбей несем по миру мы —

Изгнанники, скитальцы и поэты!

С замиранием сердца Пан прислушался к неутихающему эху голосов, что разносили его стихи по всем окрестностям, а может, и по всей Фандоре. Довольный сверх всякой меры он спрыгнул с трона короля троллей и, спустившись вниз, дошёл до перекрёстка. Одна из дорог вела к дому, другая была той, по которой он обычно