"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
Рука бросила коробку и схватилась за палку.
Вятка потянул. Сопел, багровел, упирался здоровой ногой в жердь, но тянул ровно, без рывков, как вытаскивают ведро из колодца, чтобы не расплескать. Из мха показалась голова, белая, облепленная тиной, с открытым ртом. Потом плечи. Потом белобрысого перехватили Клюев и Шилов и выволокли на гать.
Белобрысый лежал, кашлял чёрной водой и смотрел в небо.
— Ну, — Вятка опёрся на палку и отдышался. — Вот это как не надо.
Коробку с лентами выудили потом жердью. Белобрысый первым делом проверил, не намокли ли ленты. Намокли. Он чуть не заплакал.
— Высушим, — Клюев хлопнул его по плечу. — Ты сам вон высох.
Гринюк молча достал из сидора маленькие гусиные мокроступы, которые взял на всякий случай, и привязал их белобрысому поверх больших, к носкам. Для плавучести. Пахом смотрел на это с соседней кочки. С осуждением.
К полудню мы вышли к немецким постам.
Пост стоял на сухом острове посреди болота, на бугре с тремя соснами. Окоп, накат, пулемёт. Стволом на восток, туда, где кончалась старая гать и куда, по немецкой логике, только и мог кто-то выйти. А мы вышли с юга, из камыша, где никакой гати не было, и до острова оставалось метров двести мха и воды.
Ремез посмотрел на остров. Посмотрел на мох между нами и островом. Посмотрел на меня.
На болоте пулемёт не поставишь. Станок уходит в мох по самый щиток, сошки тонут, лечь некуда: ляжешь — и через минуту лежишь в воде. В той жизни нас учили выбирать огневую позицию: сухо, твёрдо, обзор, укрытие. Здесь не было ни сухо, ни твёрдо.
Зато была лодка.
— Клюев. Не снимай.
Клюев понял. Лёг за пулемёт прямо в волокуше, не снимая её с лямок. Волокуша осела в мох, качнулась и встала, плоская, широкая, как плот. Гринюк делал её под пулемёт, не под стрельбу. Но держала она одинаково.
— Тяните тихо. Вон к той кочке.
Волокушу потащили по мху ползком, Соломин и белобрысый, по-собачьи, за лямки. Метров сто. Кочка была высокая, с кривой берёзкой, и из-за неё остров был виден сбоку, весь: окоп, накат, спина пулемётчика, котелок на бруствере. Немец пил что-то из котелка и смотрел на восток.
Фомичёв со своей волокушей ушёл влево, к другой кочке.
— Чик-чик, — Фомичёв шепнул это сам себе, укладываясь, как напоминание.
Ремез поднял руку. Опустил.
Два пулемёта ударили по острову с двух сторон, сбоку и сзади. Котелок слетел с бруствера. Немецкий пулемёт дёрнулся, начал поворачиваться, но поворачиваться ему было трудно: окоп был вырыт на восток, и стенка мешала. Пехота пошла по мху, проваливаясь, падая, вставая, в мокроступах, с винтовками над головой.
Через пять минут на острове подняли руки.
Немецкий пулемётчик, пожилой, с усами щёточкой, стоял у своего окопа и смотрел, как из болота выходят люди в корзинках на ногах, мокрые, грязные по грудь, с пулемётами в лодках. Смотрел долго. Мне кажется, он решил, что это не мы. Что это болото.
Калужский подошёл к немецкому указателю у тропинки, на столбике, фанерному, со стрелкой. Прочёл вслух, медленно, по-немецки, как читают вывески в чужом городе:
— Bobruisk. Пятьдесят два.
Я посмотрел на стрелку. Пятьдесят два километра. И от Бобруйска ещё двадцать. Я посчитал в уме раньше, чем успел себе запретить.
* * *
Абонент пропала на третий день наступления.
Мы шли уже по сухому, по лесным дорогам, на северо-запад, а впереди, говорили, немцы бросали всё: машины, пушки, обозы. На одной лесной дороге стояла немецкая колонна, брошенная целиком. Подводы, кухня, штабной автобус, лошади, выпряженные и привязанные к деревьям. Лошади ржали. Абонент посмотрела на колонну, посмотрела на меня и убежала туда, в обоз, не дожидаясь разрешения.
Я её не звал. Знал, куда она ходит. Немецкий обоз, немецкие подводы, немецкие запахи. Хексе. Ведьма. Она пропала у них прошлой весной с донесением, и, может, теперь искала своих. Может, кого-то из своих.
К вечеру она вернулась. Не одна.
Рядом с ней шёл пёс. Немецкая овчарка, кобель, крупный, чёрный с рыжим, с обрывком ремня на шее и с выражением на морде, как у новичка в чужой роте: всем кивает и никому не верит. Абонент подвела его к кухне. Посмотрела на Степаныча. Степаныч посмотрел на пса. Пёс посмотрел на котёл.
— Это ещё кто?
Абонент села рядом с кобелём. Плечом к плечу. Это был ответ.
Степаныч вздохнул и отрезал два куска хлеба. Абонент свой взяла сразу. Кобель свой не взял. Подождал, пока Абонент съест свой, посмотрел на неё, получил, видимо, разрешение и только тогда взял.
— Воспитанный, — Степаныч кивнул. — Не то что наши.
Калужский открыл опись. Карандаш завис.
— Принадлежность подвижная. Одна. — Он подумал. — Трофейная. В сопровождении.
— В чьём сопровождении?
— Абонента.
Чистяков, узнав, пришёл на следующее утро с папкой. Смотрел на кобеля долго. Кобель лежал рядом с Абонентом и при виде папки зарычал тихо, без злобы, скорее для порядка.
— Категорию уточню, — Чистяков закрыл папку. — Потом.
Уточнял он, по-моему, до конца войны.
* * *
Двадцать седьмого вечером ветер принёс дым с востока.
Дымом пахло весь день. Бобруйск горел, и сам город, и всё вокруг. Позади нас, к востоку, в кольце, сидели немцы, говорили, несколько дивизий, и весь день над ними висели наши самолёты: шли волнами, по сорок, по пятьдесят, и сыпали, и уходили, и возвращались. Земля дрожала с утра до вечера.
Наш батальон стоял на северо-западной дороге из Бобруйска, у леса, на опушке. Это была дорога, по которой немцы могли выйти из кольца. Больше дорог у них почти не осталось.
— Сюда пойдут, — Ремез стоял у карты. — Ночью.
— Пойдут.
Ремез посмотрел на меня. Он всегда смотрел так, когда я соглашался раньше, чем он закончил. Ничего не записал.
Бобруйск. От Бобруйска до Заболотья было двадцать километров. Я это знал не из Википедии. Это было у Довнара в документах, в карточке, в каждой анкете, которую он заполнял до войны: Заболотье, Бобруйского района. Я заполнял их тоже, его почерком, его фамилией. Двадцать километров. Полдня пешком. Час на машине. Там, в двадцати километрах, его мать прожила три года под немцем. Жива или нет, я не знал.
Я никому