"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
Сейчас было не до этого.
Пулемёты мы поставили так, как я ставил всю войну. Не в линию. Уступом, с перекрытием, чтобы каждый видел соседа и бил ему под ноги. Клюев на опушке. Фомичёв справа, у сгоревшей риги. Сычёв, с рукой на перевязи, но со своим расчётом, у ручья. Запасные стволы, вода, ленты, ленты, ленты. Я велел набить всё, что было. Шилов где-то нашёл ещё десять коробок.
Вятка ходил от расчёта к расчёту с палкой и проверял, как набито.
Шилов притащил последние коробки уже в темноте, сел рядом со мной на бруствер, отдышался.
— Федь.
— Чего?
— Ты ж бобруйский. — Он кивнул на восток, на зарево. — В газете писали. «Белорус, уроженец Бобруйского района». Я помню.
— Ну.
— Далеко отсюда твоё?
Зарево над Бобруйском было рыжее, ровное, на полнеба. На его фоне чернели верхушки сосен, и где-то там, за ними, за городом, за двадцатью километрами, стояла деревня, в которой я никогда не был.
— Война покажет.
Шилов посмотрел на меня. Он знал меня три года. Он видел, как я вру немцам, как вру начальству, как вру Чистякову про категорию собаки. И, видно, понял, что сейчас я не вру. Сейчас я молчу.
— Ладно, — Шилов поднялся. — Покажет так покажет.
И ушёл к Клюеву, не оборачиваясь. Расспрашивать больше не стал. Ни в тот вечер, ни потом.
* * *
Они пошли в полночь.
Не цепью. Не перебежками. Колонной. По дороге и по обе стороны от дороги, широкой серой массой, с криком, который начался где-то далеко и катился к нам, как волна. Впереди шли пешие. За ними тянулись машины с выключенными фарами и подводы, и на подводах лежали раненые.
Ракета. Ещё ракета. Поле стало белым.
Клюев ударил первым.
Я не буду рассказывать эту ночь подробно. Я её не люблю.
Мастер «по двое» нас читал, и мы его читали. Под Понырями «Фердинанд» был железный, и мы искали в нём слабое место. Это было ремесло. Это можно было потом рассказывать у печки, с паузами, с «а он», с «а я». А здесь читать было нечего. Здесь не было слабого места, потому что здесь всё было слабым. Они просто шли. Плотно, вперёд, на пулемёты, потому что сзади было кольцо, а впереди хоть какая-то дорога.
Мы стреляли.
К двум часам у Клюева покраснел ствол. Сменили. К трём покраснел второй. Рахим лил воду в кожух из ведра, из котелка, из фляги, руками, пригоршнями, и кожух шипел, и пар поднимался над опушкой белым столбом, и немцы, наверное, видели этот пар и шли на него. Вятка сидел рядом с Клюевым и набивал ленты. Молча. Всю ночь. Даже «ну» не говорил.
Пахом всю ночь просидел в корзине и не издал ни звука. Ни разу за всю войну он так не молчал.
Под утро, часа в четыре, они пошли в последний раз. Меньше. Медленнее. Уже без крика.
Потом перестали.
* * *
На рассвете с поля стали подниматься белые тряпки. Одна, другая, десять. Потом люди. Они вставали из ржи, из канав, из-за брошенных машин и шли к опушке, медленно, держа руки над головой, и было их так много, что Калужский бросил считать на третьей сотне.
Один, совсем молодой, без каски, с перевязанной головой, подошёл к нашему пулемёту и остановился. Посмотрел на Рахима. Выговорил одно слово. Зельцер мог бы и не переводить.
— Вассер.
Рахим посмотрел на него. На ведро. В ведре оставалось на донышке, то, что не успели вылить в кожух. Рахим наклонил ведро, налил в котелок и отдал.
Немец пил долго, двумя руками.
Я сидел на бруствере, курил и не мог докурить. Руки не дрожали. Просто не хотелось. Левая, которая не раскрывается, лежала на колене, и я на неё смотрел.
Шилов сел рядом. Посидел. Не стал ничего говорить. Только через какое-то время поставил рядом со мной котелок с чаем, которого никто не варил, — где-то нашёл, как всегда. Подвинул ко мне.
— Лежал?
— Стоял, — Шилов не улыбнулся. — Прямо.
Я выпил.
К полудню двадцать девятого Бобруйск взяли. Ветер стих, и дым над городом стоял ровным столбом, до неба.
Ремез подошёл ко мне вечером, когда рота спала. Сел рядом на бревно. Достал книжечку, раскрыл, посмотрел в неё и не стал ничего писать. Закрыл.
— Довнар. Вы откуда родом?
Я помолчал. Столько, сколько нужно было, чтобы голос стал обычным.
— Бобруйский район, товарищ капитан.
Ремез кивнул. Посмотрел на запад, на дорогу, на столб дыма над городом. Встал. Ушёл.
Книжечку он, по-моему, так и не открыл.
Я остался сидеть. Двадцать километров. Монета в кармане потяжелела.
Глава 26
— Товарищ капитан. Разрешите обратиться.
Ремез сидел на снарядном ящике у штабной палатки и брился, глядя в осколок зеркала, прислонённый к котелку. Не обернулся. Добрил щёку. Вытер бритву о полотенце.
— Обращайтесь.
— Прошу отпустить. На сутки.
— Куда?
— Заболотье. Бобруйский район. Двадцать километров.
Ремез посмотрел на меня в зеркало. Долго. Потом сложил бритву, вытер лицо, повесил полотенце на шею. Полез в нагрудный карман за книжечкой. Раскрыл, что-то написал, коротко, в одну строчку, и убрал обратно. Что — я не видел.
— Повозку возьмите. И людей, сколько надо. Дивизия стоит до послезавтра. — Он поднялся и только тогда повернулся ко мне. — Сутки, Довнар.
— Есть сутки.
Больше он ничего не спросил.
* * *
Машка шла неторопливо, и Вожатый её не торопил. Дорога была песчаная, белорусская, между соснами, и по обе стороны от неё стояло то, что стояло по всей Белоруссии: печи. Деревня, печи, лес, деревня, печи. Иногда целая хата, одна на всю улицу, и у хаты баба с ребёнком, смотрит на дорогу, на нас, не машет.
В телеге ехали Шилов, Калужский, Рахим и Гринюк. Пахом в корзине. Я никого не звал. Они просто сели в телегу, когда Вожатый её запрягал, и никто не стал объяснять, зачем.
Я не знал дороги. Довнар знал. Довнар ходил по ней в Бобруйск на базар, на призывной пункт, в двадцать лет на станцию. Я ехал по ней впервые. На развилке у сожжённой мельницы Вожатый