"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
Шилов встал. Прошёл вдоль полок. Потрогал банку с вареньем, прочёл наклейку, которую не мог прочесть. Поставил обратно. Ровно. На то же место.
— Должно быть, — он произнёс это тихо, на пробу, и сам покачал головой. — Не. Не должно. Тут уже всё есть.
И вышел из кухни. С пустыми руками.
Я смотрел ему вслед. Первый раз за всю войну Шилов ничего не взял.
Банки потом забрал Степаныч. Все. На кухню. Посмотрел на наклейки, хмыкнул, вытащил из-за уха карандаш и на каждой крышке приписал по-русски, крупно, поверх готики: «В котёл».
* * *
В городке на станции Вожатый нашёл рельсы.
Обычные трамвайные рельсы, утопленные в брусчатку, они шли по главной улице мимо ратуши и сворачивали за угол. Провода над ними висели оборванные. Трамвая не было.
Вожатый остановился у рельсов. Постоял. Потом поставил на рельс правый сапог, нажал, перенёс вес, качнулся. Проверил стык носком. Прошёл метров десять вдоль колеи, не глядя под ноги, как ходят по шпалам люди, которые ходили по ним двадцать лет.
— Метровая. — Он присел, потрогал головку рельса рукавицей. — Узкая. У нас шире. Стыки плохие, разболтаны. Год никто не подтягивал.
— Немцы ж аккуратные.
— Немцы аккуратные. — Вожатый поднялся. — А путейцы у них, видать, на фронте. Путейца не заменишь.
Он ещё раз посмотрел вдоль колеи, туда, где она сворачивала за угол.
— В Берлине, говорят, кольцо есть.
— Дойдём, — Шилов уже лез в сани. — Проверишь.
* * *
— Опять вы.
Капитан из тыла танкового корпуса стоял посреди немецкого скотного двора, в полушубке, с тем же немецким термосом под мышкой. Постаревший на два года, с новой звёздочкой, но с тем же лицом. За ним был амбар. Огромный, кирпичный, двухэтажный, с черепичной крышей, а на двери амбара висела бумажка: «Трофейное имущество. Учтено».
Имение стояло в трёх километрах от городка. Господский дом с колоннами, конюшня, скотный двор, амбары. Хозяева бежали так быстро, что даже не выпустили коров.
— Мы, товарищ майор. — Я разглядел звёздочку. — Поздравляю.
— Довнар. — Майор посмотрел на меня, на Калужского, на планшет у Калужского в руках. — Довнар, я вас прошу. Как человека. Здесь не Россия. Здесь Германия. Здесь все склады наши по праву. Ваши бумажки тут…
— Тут их и выдавали, товарищ майор.
Калужский открыл планшет. Достал пачку. Восемь листков, пожелтевших, мятых, со следами пальцев, с немецкими печатями, с немецкими подписями. Он возил их три года. Через Ржев, через Курск, через Днепр, через болото. Положил на перевёрнутую бочку посреди двора. Разложил веером.
— Расписки германского командования. — Он говорил ровно, как зачитывают акт. — Выданы старосте деревни Рожново Никанору в январе — феврале сорок второго года. За изъятые овёс, сено, подковы и фураж. С обязательством оплаты. — Он поднял один листок. — Тут так и написано. По-немецки. Зельцер переводил. «Подлежит оплате германским командованием».
Майор смотрел на расписки. На амбар. На меня.
— Это немецкие обязательства.
— Так точно. — Калужский кивнул. — Обязательства противника. Взыскиваем у противника. На его территории. По номиналу. Без процентов.
— Без процентов, — повторил майор. Похоже, он думал, что ослышался.
— Проценты в расписках не оговорены. Мы честные люди.
Майор посмотрел на амбар. Потом на расписки. Потом сел на соседнюю бочку, отвинтил крышку термоса и сделал большой глоток. Он сидел и пил, а мы ждали. Пилипчук, приехавший с нами со своими весами и мешками, стоял у саней и не дышал.
— Последний раз? — Майор закрутил крышку.
— Последний. Их больше нет.
— Вы обещали — до Берлина.
— До Берлина не хватило. Кончились раньше.
Майор вытащил из планшета карандаш. Подписал, не читая. Встал. Посмотрел на меня долгим взглядом, в котором, мне кажется, впервые было что-то похожее на уважение.
— Довнар. Если я после войны увижу вас в мирной жизни, на рынке, в магазине, где угодно, — я перейду на другую сторону улицы.
— Так точно, товарищ майор.
Он ушёл. Мне его будет не хватать.
* * *
Пилипчук отвешивал овёс. Мешок за мешком. Немецкий овёс, жёлтый, крупный, отборный, из немецкого амбара. Калужский сидел рядом на ящике и по каждому мешку сверялся с распиской. Сено считали возами. Подковы — штуками, новые, немецкие, в промасленной бумаге, прямо из ящиков. Фураж — пудами.
Расписка номер четыре. Овёс. Двенадцать мешков. Сверено.
Номер пять. Сено. Шесть возов. Сверено.
Номер шесть. Подковы. Сорок штук. Сверено.
Номер семь. Овёс. Номер восемь. Фураж. Номер девять. Номер десять.
Калужский вычёркивал по одной. Аккуратно, по линейке, одной ровной чертой. Не с нажимом, как в прошлый раз, у сарая с сеном. Ровно. Как вычёркивают выполненный план.
Номер одиннадцать. Последний. Овёс. Восемь мешков.
Пилипчук взвесил восьмой мешок. Посмотрел на стрелку весов. Кивнул.
Калужский поднёс карандаш к листу. К последней невычеркнутой строке на листе с заголовком, который он вывел три года назад, ещё в Рожнове, при свете коптилки, с выражением: «Обязательства противника».
Провёл черту. Медленно. Через всю строчку.
Потом, ниже, через весь лист, крупно, с нажимом, до дырки в бумаге:
ЗАКРЫТО.
И поставил число.
Пилипчук стоял у весов. Смотрел на лист. Смотрел долго, и вдруг я увидел, что у него трясётся подбородок. Потом из глаза поползла слеза, одна, по небритой щеке, в усы. Потом вторая.
Пилипчук плакал.
Пилипчук, который за три года не моргнул ни над одной похоронкой, ни над одним актом списания, который отвечал «Бумага разрешила» на всё, от отступления до наступления. Стоял над немецким овсом, в немецком имении, и плакал, не вытирая слёз.
— Ты чего? — Шилов подошёл к нему, растерянный.
— Ничего. — Пилипчук отвернулся. — Овёс.
— Чего овёс?
— У меня под Полтавой… — Он замолчал. Вытер лицо рукавом. — У меня под Полтавой тоже расписки давали. Матери. В сорок первом. За корову. За свинью. За зерно. Она мне писала, когда освободили. Расписки, пишет, есть, а коровы нету.
Он посмотрел на лист Калужского, на слово «ЗАКРЫТО».
— Хоть одна ихняя бумага правду сказала. Хоть одна.
Больше он не плакал. Ни в тот день, ни потом, до конца войны. Один раз. Калужский, по-моему, хотел это записать. Но не записал.
* * *
— Ку-ку.
Пауза.
— Ку-ку.
Длинная пауза.
— Ку-ку.
Пауза.
— Ку-ку.
Клюев замер у двери