"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
Часы висели на стене, над столом, резные, с шишками на цепях, с деревянным домиком наверху. Гринюк нашёл их в кабинете остановленными, со сломанной пружиной, и весь вечер сидел за господским столом, при свете свечи, и разбирал. Колёсики, рычажки, гирьки, мехи для кукушки — всё разложил на газете ровными рядами, как Калужский раскладывает расписки. Потом собрал обратно. Завёл.
Кукушка выскочила. И закричала. По двое. С оттяжкой.
Та-та. Пауза. Та-та.
Гринюк смотрел на часы, держа в руках стамеску. Он, по-моему, сам не понимал, как это вышло. Какое-то колёсико встало не на то место, какой-то зубец пропустил, и кукушка теперь кричала так, как бил когда-то пулемёт у Ушакова. Как бил на Вазузе. Как бил с мельницы у плотины.
Клюев стоял у двери. Лицо у него было странное.
— Переделать? — Гринюк поднял стамеску.
Клюев помолчал. Потом поставил котелок на подоконник, прошёл к столу и сел напротив часов, в господское кресло, обитое кожей.
И засмеялся.
Тихо сначала, в кулак. Потом громче. Потом откинулся в кресле и хохотал, как не хохотал ни разу за всю войну, утирая слёзы, а кукушка в это время снова выскочила и снова крикнула: ку-ку… ку-ку.
— Не надо, — выдавил он сквозь смех. — Не переделывай. Пусть.
Гринюк посмотрел на него. Кивнул. Убрал стамеску.
— Ну и чего теперь?
— Пусть кричит. — Клюев вытер лицо. — Теперь он у нас в часах сидит. В домике. По часам кукует.
* * *
Абонент родила ночью, в господской конюшне, в пустом стойле на соломе.
Нашёл её утром Степаныч, который пришёл за водой. Пришёл обратно без воды и молча поманил меня пальцем.
Абонент лежала на боку. У неё под брюхом копошились пятеро. Слепые, мокрые, чёрные с рыжими подпалинами, похожие на варежки. Трофейный кобель сидел у входа в стойло, как часовой, и смотрел на нас с тревогой. Рычать не рычал. Только смотрел.
Калужский открыл опись. Долго держал карандаш над строкой.
— Принадлежности подвижные малые. — Он вывел аккуратно. — Пять штук.
Чистяков, вызванный из полка, приехал к обеду. Смотрел на щенков долго. Раскрыл папку. Закрыл папку.
— Категорию уточню, — он вздохнул. — Когда подрастут.
Через месяц, когда щенки открыли глаза и начали грызть всё, до чего дотягивались, включая сапоги Ремеза, их раздали. Одного взяли артиллеристы. Одного — сапёры Кравца. Одного — связисты, которые пообещали назвать его Абонентом-вторым. Одного выпросил себе Серга для разведки.
Калужский оформлял каждого актом.
— «Передаётся в порядке взаимодействия», — он писал своим ровным почерком. — «Срок возврата — Берлин».
Пятого, самого маленького, оставили себе. Шилов назвал его Довеском.
* * *
— Младший лейтенант Довнар.
Ремез стоял перед строем роты на господском дворе, у колонн, и держал в руках приказ.
Я вышел. Встал. Ремез отдал мне погоны, новые, офицерские, с одним просветом и одной маленькой звёздочкой, и пожал руку. Рука у него была холодная, как всегда.
— Поздравляю.
— Служу Советскому Союзу.
Ремез посмотрел на погоны у меня в руке. Потом на меня. Что-то шевельнулось у него в лице, как будто он хотел что-то добавить. Не добавил. Достал книжечку. Записал. Убрал.
После построения Шилов пришёл ко мне в каморку, где я переодевался. Без стука. Встал в дверях. В руках у него была газета. Старая, затёртая на сгибах, жёлтая, ещё с Зубцова, с ноября сорок второго. Та самая.
— «Лейтенант Ф. Довнар», — прочёл он вслух. — Ноябрь сорок второго года. Два года и три месяца назад.
— Вась.
— Я ж говорил. — Шилов не улыбался. Он был очень серьёзен. — Я ж тогда говорил. Газета не врёт. Газета — на упреждение пишет. Должно быть — значит, будет.
В той жизни такое называлось предзаказ. Оплатил в сорок втором, получил в сорок пятом. Доставка долгая, но привезли.
Шилов вышел. Я слышал, как он идёт по коридору к сеням, где на гвозде под часами Коробова висели вырезки. Слышал, как он достаёт из-за голенища нож.
Потом скрип. Ножом по дереву.
Я вышел в сени. Шилов стоял у дощечки, той, на которой вёл счёт вырезкам, и вырезал новую черту. Под «Четыре».
— Пять, — он отошёл и посмотрел на дощечку. — Эта не новая. Но теперь правдивая. Значит, считается.
Рахим заводил часы. Семь оборотов. Циферблатом к стене.
Кукушка в кабинете за стеной крикнула. По двое.
До Одера оставалось двадцать километров. За Одером до Берлина — ещё семьдесят.
Я знал, что до апреля.
Глава 28
— Это зачем?
Вожатый стоял у края траншеи и смотрел назад, в тыл плацдарма, где в темноте, урча моторами, разворачивались грузовики. Большие, крытые, а в кузовах у них стояли круглые штуки в рост человека, под брезентом. Возле каждой копошились девчата в шинелях. Много девчат. Грузовиков было столько, что они тянулись вдоль всего плацдарма, по всей линии, от реки до реки.
— Прожектора, — Калужский тоже смотрел. — Зенитные.
— Так самолётов же нет.
— Значит, не для самолётов.
Вожатый подумал. Он двадцать лет водил трамвай по Калинину, в том числе ночами, в том числе в туман, когда с Волги наползало так, что не видно было собственной дуги.
— Это ж как трамвайные фары в тумане, — он покачал головой. — Только хуже видно. Свет в туман упрётся и обратно отразится. Тебе в глаза.
Он ушёл к саням. Калужский посмотрел ему вслед, потом на меня.
Я промолчал. Это был тот кусок Википедии, который я в той жизни перечитывал с тяжёлым чувством, как перечитывают историю болезни родственника. Зееловские высоты. Шестнадцатое апреля. Сто сорок с лишним прожекторов. Свет упрётся в дым и пыль от артподготовки, повиснет над полем белой стеной, и наша пехота пойдёт в атаку подсвеченная сзади, как мишени в тире. А немцы будут сидеть не там, где по ним бьёт артиллерия. Немцы будут сидеть выше, на высотах, во второй линии. Первую они оставили. Их генерал отвёл их заранее, за ночь, тихо, а наша артиллерия будет перепахивать пустые окопы.
Вожатый уложил всё это за меня в одну фразу. Про фары и туман. Двадцать лет за рулём трамвая научили его тому, что не смогли объяснить генералам ни разведчики, ни метеорологи.
* * *
— Не сходится.
Калужский разложил лист наблюдений на