"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
* * *
— КОНЕЧНАЯ.
Голос гремел над кварталом из рупора, жестяной, оглушительный, с хрипом. Кошелев стоял у машины с установкой посреди площади и держал микрофон, а на нём были те же очки, те же погоны, тот же вид человека, который три года не понимает, как сюда попал.
— КОНЕЧНАЯ. — Кошелев сделал паузу и посмотрел в бумажку. — ЭНД-ШТАЦИОН.
Зельцер стоял рядом и поправлял. Шёпотом.
— Не «энд». «Энт». Энтштацьон.
— ЭНТ-ШТАЦИОН. — Кошелев поправился. Протёр очки. — ВСЕМ ВЫЙТИ ИЗ ВАГОНОВ. ПОЕЗД ДАЛЬШЕ НЕ ИДЁТ.
Зельцер переводил. В рупор, своим смешным немецким, которым он говорил «смешно, но понимает всё». Три года назад, под Зубцовым, он писал для немцев меню. Теперь писал им расписание.
Из подвалов вокруг площади стали выходить люди. С белыми тряпками. С поднятыми руками. Мальчишки в шинелях до пят, старики в кепках с повязками фольксштурма. Они выходили и строились у стены, не дожидаясь команды, аккуратно, по росту, как банки на полке той немецкой кухни.
Вожатый смотрел на них с профессиональным одобрением.
— Выходят по одному, — он кивнул. — Не толкаются. Культурные пассажиры.
* * *
Гмыря нашёлся тридцатого апреля, в парке, у разбитого фонтана.
Парк был огромный, весь перепаханный, деревья стояли без веток, без коры, как обглоданные. Мы вышли к нему с севера. А с юга, с другой стороны парка, к фонтану вышли гвардейцы. Чужая армия, чужие погоны с гвардейскими значками. Мы сошлись у фонтана, как сходятся две колонны на параде, и остановились друг против друга.
Усатый старшина вышел из их рядов и встал напротив меня. Усы седые, лицо обветренное, на груди орденов как на ёлке. Посмотрел на меня. На мою звёздочку младшего лейтенанта. На Гринюка за моей спиной.
— Довнар.
— Гмыря.
Он полез за голенище. Достал ложку. Алюминиевую, гнутую, с нацарапанными буквами. Повернул к нам буквами.
ГМЫРЯ.
— Шестьдесят вторая, — он кивнул на свою колонну. — Сталинград. Теперь восьмая гвардейская. А вы?
— Мы с Ржева.
— Слыхал. — Гмыря убрал ложку. — Газету видал. «Пулемётчик Довнар». Мордатый на карточке.
— Это не я.
— Знаю, что не ты. — Гмыря посмотрел на Гринюка. Гринюк смотрел на ложку. — Ты не мордатый. Ты злой.
Помолчали. Оба по-старшински, руки за спиной.
— Часы живы?
— Живы. Рахим заводит.
— Добро.
Гмыря протянул руку. Я пожал. Он пожал руку Гринюку. Кивнул Калужскому. Посмотрел на Пахома, который шипел на гвардейцев. Хмыкнул.
— Тоже живой.
И ушёл к своим. Без «до свидания», без «увидимся». Две колонны разошлись от фонтана в разные стороны.
* * *
Второго мая на рассвете стало тихо.
Не так, как бывало тихо под Ржевом, когда немцы уходили. По-другому. Тихо, как в квартире, из которой вынесли мебель. Где-то ещё стреляли, далеко, одиночными, но это было уже не то. Это было как дождь, который кончается.
Мы стояли у Рейхстага.
Он был серый, огромный, с выбитыми окнами, с дырами в колоннах, с обгоревшим куполом, от которого остались только рёбра, как от рыбы. Над куполом висело красное знамя. Вокруг стояли наши. Сотни. Тысячи. Из всех армий, из всех дивизий, с автоматами за спиной, с вещмешками, в пыли. Все смотрели вверх. На знамя.
Потом кто-то полез к стене с куском угля и написал на колонне свою фамилию.
И началось.
Писали все. Углём, мелом, штыком, кирпичом, гвоздём, карандашом. Фамилии, города, номера частей, «Дошли», «Смерть фашистам», «Из Сталинграда», «Мы из Ленинграда», «Здесь были». Стена покрывалась надписями снизу вверх, как будто кто-то её разлиновывал.
Шилов писал на колонне, встав на ящик. Высоко. Долго выбирал место. Потом вывел угольком, крупно:
ДОЛЖНО БЫТЬ — И БЫЛО. ШИЛОВ.
Отошёл. Посмотрел. Кивнул сам себе.
Калужский писал аккуратно, мелом, столбиком, как в описи:
РОТА — ДОШЛА. ЧАСЫ — НА МЕСТЕ. ГУСЬ — НА МЕСТЕ. КАЛУЖСКИЙ.
Подумал. Дописал ниже, мельче: «Палка — на НП под Зубцовым».
Вятка подошёл к стене, опираясь на палку. Взял у Шилова уголёк. Долго смотрел на стену. Нашёл свободное место, низко, на уровне колена. Написал одно слово:
НУ.
И вернул уголёк.
Рахим писал по-узбекски, мелко и красиво, как вышивал на изнанке погона. Прочесть никто не мог. Рахим не объяснил. Только потом, отходя, положил ладонь на стену и подержал, как на кожух.
Клюев достал из кармана Пыжовский карандаш, огрызок, сточенный почти до пальцев. Послюнил. И написал на колонне крупно, медленно, с нажимом, как пишут люди, которые пишут редко:
ПЫЖОВ. ДОШЁЛ.
Потом достал дощечку, посмотрел на неё и убрал обратно в карман. Дощечка ехала дальше.
Я взял уголёк последним.
Долго стоял. Не знал, что писать. Довнар? Федя? Пулемётчик? Кто я вообще такой, человек из чужой жизни, с чужой фамилией, с рукой, которая не раскрывается?
Написал:
ПУЛЕМЁТЧИК ФЕДЯ. ЖИВЁМ.
И отошёл.
Гринюк подошёл к стене. Достал гвоздь из кармана, тот, что носил всегда. Выбрал место, у входа, рядом с колонной. Ударил камнем. Раз, два, три. Гвоздь вошёл в немецкий кирпич. Гринюк достал из-за пазухи часы Коробова. Старые, со стёртым циферблатом, с трещиной на стекле, с которыми мы прошли от Могилёва до Берлина. Повесил их на гвоздь.
Циферблатом к стене.
Рахим подошёл и завёл. Семь оборотов.
— Ну и чего теперь? — Шилов смотрел на часы.
Гринюк посмотрел на часы. На Рейхстаг. На знамя. Вытер руки о ватник.
— Будет.
Пахом сидел на ступенях Рейхстага, на самом верху, у входа, и шипел на всех, кто проходил мимо. На наших. На пленных. На американского корреспондента. Шипел по-хозяйски. Как будто это был его Рейхстаг, а все остальные пришли без приглашения.
Ниже, на цоколе, почти у самой земли, кто-то написал кухонным карандашом, мелко, наискось:
БАЧОК ВЕРНИТЕ. СТЕПАНЫЧ.
* * *
— Айвен Даунар?
Американец стоял на перекрёстке у Бранденбургских ворот, в зелёной куртке, с фотоаппаратом на шее, с блокнотом. Рядом с ним стоял наш переводчик из штаба, растерянный. Американец смотрел на нашу роту и повторял:
— Айвен Даунар? Мэшин-ганнер? Хиро оф зе пикча?
Он достал из блокнота вырезку. Ту самую. Американскую. С Семёном.
Я понял каждое слово. Я понимал по-английски с той жизни. Американец искал героя с фото. Хотел сфотографировать. Хотел написать: «Мы нашли Ивана Довнара в Берлине».
Я посмотрел на вырезку. На Семёна. На роту.
И шагнул назад.
— Вот он. —