"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 - Юлия Григорова
Клюев сидел у пулемёта с дощечкой на коленях и писал. Пыжовским карандашом. Крупно, медленно. Я видел, что он пишет одно слово. Только одно. Длинное.
Внизу, в канаве у канала, Пахом шипел на последнюю немецкую ракету.
Ему не делали замечания. Делать было некому.
Глава 29
— Довнар! Живой?
Конь под всадником плясал, косил глазом на наши сани, на гуся, на собаку с щенком. Всадник держал повод левой рукой, на отлёте, как держат, когда привык держать его двадцать лет. Борода, обожжённая с одного бока. Погоны с тремя лычками.
— Гончар.
— Он самый. — Гончар осадил коня у самых саней. — Мы на запад, к Эльбе. Нам сказали, вы тут где-то. Я и свернул.
Мимо, по обочине, шли его эскадроны. Лошади, тачанки, пулемёты на тачанках. Кавалерия шла по берлинскому пригороду, мимо аккуратных домиков с палисадниками, мимо трамвайной остановки с расписанием под стеклом, и это было так странно, что даже Шилов не нашёл, что сказать.
Гончар полез за пазуху. Достал кисет. Синий, суконный, с вышитым конём: шёлковая грива, четыре ноги палками, хвост трубой. Кисет выцвел, нитки на гриве посеклись, но конь был на месте.
— Видал? Довёз.
— Вижу.
— Конь вышитый — на месте. — Гончар покосился на Калужского. — Так ведь у вас пишут?
— Так, — Калужский кивнул серьёзно.
Гончар убрал кисет. Посмотрел на нас по очереди, как пересчитывают: Шилов, Клюев, Калужский, Гринюк, Рахим, Вожатый, Вятка с палкой. Задержался взглядом на пустом месте рядом с санями. Там, где мог бы стоять Ремез. Не спросил.
— Запад-то, — он тронул коня, — кончается.
И ушёл со своими эскадронами туда, где кончался запад.
* * *
— Улица — не наша.
Я лежал за углом дома, в подворотне, и смотрел на улицу. Улица была прямая, широкая, длинная, вдоль неё стояли дома в пять этажей, с лепниной, с балконами, с вывесками. Ни одного человека. Ни одной машины. Только на перекрёстке впереди лежала опрокинутая афишная тумба.
Из каждого окна на эту улицу смотрела смерть. Я её не видел. Но знал.
— По улице ходит тот, кому жить надоело. — Это было моё правило с Зубцова, и рота знала его наизусть. — Мы по улице не ходим. Мы ходим сквозь.
Гринюк уже стоял у стены с ломом.
Лом этот он подобрал в Зубцове, в сорок втором, на развалинах, в первом нашем городском бою, и с тех пор не расставался. Три года лом ехал в санях, в телеге, на волокуше, под досками, рядом с битым MG мастера, который он потом оставил на мельнице. Лом остался. Лом ждал.
Гринюк ударил в стену. Немецкая кирпичная кладка, толстая, старая, на извести. Гринюк ударил ещё раз. И ещё. Кирпич посыпался внутрь. Через пять минут в стене была дыра, в которую можно было пролезть, согнувшись. За дырой была чужая квартира. Гостиная. Ковёр, рояль, портреты на стенах, фикус в кадке.
Клюев втащил «максим» через дыру, поставил у окна, выходящего на перекрёсток, за фикусом. Гринюк уже долбил следующую стену. В соседнюю квартиру.
Так мы прошли весь квартал. Не по улице. Сквозь дома. Из гостиной в спальню, из спальни на кухню, из кухни в чужую гостиную, через дыру в стене, через ещё одну. Немцы ждали нас на улице. Немцы стреляли по улице из окон. Немцы не понимали, почему пулемёт вдруг бьёт по ним из окна соседнего дома, куда, как они думали, никто не мог попасть.
В той жизни у меня была компьютерная игра, где можно было ломать стены. Я ломал. Мне нравилось. Здесь это не было игрой, но принцип был тот же. Кратчайший путь — не по улице. Кратчайший путь — сквозь.
— Ну и чего теперь? — Клюев выглянул из очередной дыры.
— Будет, — Гринюк вытер лоб и примерился к следующей стене.
* * *
Вожатый нашёл трамвай у перекрёстка, за углом.
Он стоял на рельсах посреди улицы, брошенный, с открытыми дверями, жёлтый, двухвагонный. Стёкла в окнах были побиты, на боку чернели дыры от пуль, на крыше болталась оборванная дуга. На табличке спереди белым по чёрному был номер маршрута и название конечной. По-немецки. Тока не было. Тока в Берлине не было уже неделю.
Вожатый подошёл к трамваю. Медленно. Как подходят к человеку, которого не видели много лет и не уверены, узнает ли он тебя.
Положил ладонь на борт. Подержал.
Потом поднялся в кабину. Сел на место вагоновожатого. Взялся за рычаг контроллера. Посмотрел вперёд, через разбитое стекло, на улицу. Улица уходила к большому перекрёстку, где из углового дома с башенкой бил немецкий пулемёт.
Вожатый вылез из кабины. Посмотрел на рельсы. Поставил на рельс сапог, нажал, перенёс вес.
— Нормальная колея. — Он присел, потрогал головку рельса. — Как у нас. Стыки хорошие. Покатится.
Я понял раньше, чем он объяснил. Двухвагонный трамвай. Железный. Высокий. Стоит на рельсах, а рельсы идут прямо к перекрёстку. Прямо к дому с башенкой.
— Толкать?
— Толкать, — Вожатый уже упирался плечом в задний борт. — Конка. Помнишь конку, старшина? Под Зубцовым. Двенадцать досок. Так это ж то же самое. Только больше.
Толкали всей ротой. Двадцать человек, плечами, руками, упираясь сапогами в брусчатку. Трамвай не хотел. Потом скрипнул. Потом сдвинулся. Потом покатился, медленно, тяжело, по рельсам, к перекрёстку, и мы шли за ним, пригнувшись, как пехота шла за «Фердинандом» под Понырями.
Клюев с «максимом» лежал на задней площадке, за бортом, стволом вперёд, через выбитое окно передней кабины.
Немецкий пулемёт ударил по трамваю. Пули загремели по жести, как град по крыше. Трамвай ехал. Немцы били по нему, а он ехал, жёлтый, побитый, с оборванной дугой, прямо на них.
Вожатый шёл рядом с передней площадкой, держась за поручень, пригнувшись. И объявлял.
— Следующая — Перекрёсток. — Голос у него был ровный, служебный, как на кольце в Калинине. — Граждане, не толкайтесь. Выход через переднюю площадку. Посторонись.
До дома с башенкой оставалось сто метров. Пятьдесят.
— Клюев.
Клюев ударил. Из выбитого окна передней кабины, через весь вагон, по башенке, длинной, ровной лентой. Немецкий пулемёт замолчал.
Трамвай докатился до перекрёстка и встал. Сам. На стрелке.
Вожатый отпустил поручень. Выпрямился. Посмотрел на трамвай, на рельсы, на дом с башенкой, из окон которого уже высовывались белые тряпки.
—