Сыскарь с того света. Книга 2 - Валерий Пылаев

Не иначе сторож при кладбище — больше тут гулять в такое время некому.

— И по какому вопросу пожаловали? — требовательно спросил он. — Не положено…

— Нам можно, любезный. По делу пришли.

Я залез рукой в карман сюртука, но вместо книжечки с печатью государевой Канцелярии пальцы нащупали монету. То ли двугривенный, то ли полтинник. Тоже сойдет — я достал, не задумываясь, и протянул.

Сторож взял радостно — аж подпрыгнул! — и заулыбался еще шире.

— Ну, тогда милости прошу! Тут есть чего посмотреть, и сударыне показать, — он взглянул на Лушку. — Разве что вот туда не ходите, — Тощий палец ткнул наискось от часовни. — Там холерные могилы, заросли уже давно. И даже летом вода стоит.

— Да уж, — усмехнулся я, вспоминая поездку к Разливу. — Без сапог не суйся.

— А то! — Сторож закивал. — А ночью я и в сапогах бы не пошел, право слово. Жуткое место! Тут ведь при Александре Павловиче наводнение было — страшное дело! Река в два роста поднялась, могилы размыло, кресты все повалило, а уж покойников сколько из земли показалось — не сосчитать!

Не знаю, правда или нет, но история получилась жутковатая. Зато рассказывал ее сторож с изрядным весельем и так живо, будто сам был всему свидетелем.

— А к одной вдове, говорят, прямо к дому гроб приплыл — с мужем, которого намедни похоронила. — Он хихикнул и подмигнул Лушке. — Соскучился, видать. Сам государь потом приезжал поглядеть. Постоял, покачал головой — и обратно уехал. А чего тут сделаешь? Вода она и есть вода.

— Ничего не сделаешь, — кивнул я. — Ладно, бывай, любезный. Пора нам, пожалуй.

Болтать сторож мог явно хоть до утра, однако я задерживаться не собирался. Взял Лушку под руку, двинулся дальше. И уже шагов через двадцать обернулся. Тощая фигура в шинели стояла на том же месте, смотрела нам вслед и махала рукой. Обычная картина, приятная даже по-своему, пожалуй, но что-то в ней было странное. Я и не заметил поначалу, но потом все-таки разглядел.

Голова у сторожа была повернута прямо к нам, а плечи и тело — в другую сторону!

Так и стоял, скрутив шею, будто сова — и улыбался.

— Тьфу ты! — выругался я.

Мороз продрал от затылка до самых пяток, я моргнул — а на аллее у часовни уже никого не было.

— Не оглядывайся! — Лушка схватила меня за рукав. — И на кой-черт ты ему деньгу дал? Теперь не отвяжется.

— Да откуда ж?.. Я думал — сторож, — пробормотал я.

— Он и есть сторож… Ладно. — Лушка на ходу достала что-то из сумки и бросила через плечо, не оборачиваясь. — Может, дальше не пойдет.

Я даже говорить ничего не стал — только проверил на всякий случай кобуру с «кольтом» и прибавил шагу. Через пару минут мы вышли на широкую прямую аллею, и Лушка указала рукой направо.

— Главная дорожка. Прямо к Камской ведет, к воротам.

Вход на кладбище я отсюда не видел — далеко, но над деревьями поднимался острый шпиль колокольни. До церкви было рукой подать.

— Дальше старая часть. — Лушка взяла меня под локоть. — Тут еще при царе Петре людей хоронили.

— Сторож сказал, туда лучше не ходить, — напомнил я. И тут же сам сложил в уме. — Но мы как раз?..

— Туда, благородие. Ты только больше ни с кем не говори. Даже если услышишь, что по имени зовут — не откликайся. А если скрипит или стучит — значит, покойник в гробу ворочается. Ступай тише. — Лушка чуть сильнее прижалась ко мне плечом. — И по могилам не ходи, что бы ни случилось.

Мы перешли дорожку — и темнота навалилась разом, будто сверху полог набросили. Только что было видно и кресты, и деревья в сумерках, а тут я вдруг как ослеп. Середина июня, белые ночи в самом разгаре — а вокруг стояла самая натуральная чернота, какой в Петербурге в это время года и быть-то не может.

Вот только на небе ни луны, ни звезд, словно и их тоже кто-то прибрал заодно с дорожками и оградами.

Лушка шла рядом — я чувствовал ее плечо, но лица уже почти не различал. Здесь все было по-другому: хоронили когда-то не рядами, а вразнобой, как попало, и ни табличек, ни имен — одни покосившиеся кресты. Или вовсе деревянные столбики, наполовину истлевшие — холерные могилы. И уж сколько лет прошло с наводнения, а сырость никуда не делась — под ботинками хлюпало на каждом шагу.

— Петенька.

Я остановился. Голос был женский, негромкий. И знакомый. До того знакомый, что сердце замерло, пропустив удар, а потом заколотилось так, что в ушах зашумело.

Мамин голос. Я сразу узнал, хоть уже больше двадцати лет прошло, как…

— Петенька, родной!

Откуда-то справа, из-за крестов. Хотелось откликнуться, хотелось повернуть голову, и ноги сами понесли в ту сторону, но Лушка вцепилась мне в руку — и дернула за собой. Я разве что вырываться не стал — упирался, как Сивка поначалу — и только когда мы отдалились шагов на тридцать, голос стих за спиной, будто его и не было.

— Тут чего увидишь, чего услышишь — не верь! — едва слышно прошептала Лушка. — Ненастоящее оно все.

Я кивнул, хотя она наверняка не видела — до того темно стало. Мы пошли дальше… и как-то слишком долго уже шли. До Смоленки от главной дорожки было саженей полтораста, если прикинуть, но мы точно отмахали как бы не вдвое больше, а темнота вокруг все не кончалась. Я попробовал считать шаги, сбился на третьей сотне и бросил.

А потом впереди появился свет. Белесый и неровный, как от газового фонаря, хотя откуда бы ему на кладбище взяться. Нас будто вынесло из темноты, и я вдруг почувствовал под ногами не грязь, а булыжную мостовую.

Мостовую Сенатской площади.

Медный всадник возвышался над нами в паре десятков шагов — рука вперед, змея под копытом. Знакомое место, я тут бывал тысячу раз. Только сейчас площадь была пуста. Ни извозчиков, ни прохожих, и даже Невы не видно, хотя до воды отсюда рукой подать — туманом заволокло.

Грязно-серые клочья ползли по мостовой, и я не сразу увидел, что внизу, у подножия Гром-камня, лежит человек в шинели. На спине, задрав подбородок и протягивая руку к тускло поблескивающему куску металла. И хоть темно было, казенного полицейского «смита» я узнал сразу.

Мой револьвер. И лицо — мое!

Я стоял и