Сыскарь с того света. Книга 2 - Валерий Пылаев

— А не простому?

На этот раз она ответила не сразу. Долго молчала — так долго, что я уже решил: откажет. Смотрела на воду, на баржу, которая медленно ползла в сторону Аничкова моста. А потом вдруг тряхнула рыжей гривой — точно так же, как тогда, у меня на Казначейской, когда решилась колдовать. Только на этот раз даже зажмурилась, будто собралась вот прямо сейчас с набережной вниз прыгать.

— Ладно. Так и быть — помогу тебе, благородие. — Лушка засунула в рот остатки пряника и проглотила разом. — Собирайся, а вечером у Михаила Иваныча встретимся. Поужинаем да поедем.

— Куда? И ладно уж тебе — я сам как-нибудь справлюсь. — Я протянул руку и осторожно взял ее за локоть. — Ты только скажи, куда, а там…

— Нет. Не справишься, благородие. Это во-первых. А во-вторых — на кладбище после заката одному лезть — это совсем дураком быть надо. — Лушка вздохнула и поежилась. — Там ночью такое встречается, что никакой револьвер не поможет.

Тойво осторожно потянул вожжи, и коляска остановилась. Только что колеса громыхали по булыжнику, а теперь со всех сторон навалилась тишина. Такая, что даже звон упряжи и пыхтение Сивки вдруг показались впятеро громче, чем прежде.

Наверное, оттого, что на Васильевском ночь уже властвовала безраздельно. Закат догорел часа два назад, а рассвет еще не собрался, и небо застыло где-то посередине — ни туда, ни сюда. Видно было все: забор вдоль проспекта, деревья за ним и верхушки крестов. Только цвета будто нарочно стерли — осталась одна серость.

Лушка выскочила первая. Даже не стала дожидаться, пока я спущусь подать руку. И пошла вдоль забора, через каждые несколько шагов щупая доски ладонью. Уверенно, привычно — явно уже бывала здесь раньше.

Полтора века кладбищу, и забору, похоже, немногим меньше — снизу дерево уже успело подгнить. И хоть доски уже не раз меняли на новые, зрелище все равно было тоскливое. Впрочем, кладбищу иначе, надо думать, и не положено — сюда люди не для веселья собираются.

А нелюди… Кто их знает, что там за забором.

— Здесь пойдем. — Лушка остановилась и постучала костяшками по доске. — Не через ворота же.

— Почему? — Я подошел ближе. — Тут до Камской всего ничего.

— Ну, во-первых, ты как сторожу объяснишь, зачем в такое время пожаловал?

— А во-вторых?

— А во-вторых, благородие, через ограду ходить — плохая примета. Но поэтому нам так и надо. — Глаза Лушки сверкнули в серебристом полумраке. — Иначе Ягу не найдешь.

Я толком ничего не понял, но не спорить же с колдуньей у кладбищенской ограды. Сказала надо — значит, надо.

— А этот господин пусть тут ждет. — Лушка повернулась к Тойво. — Яга чужих не любит.

Тот, ясное дело, возражать не стал, хоть и не хотел наверняка пускать нас вдвоем в такое место. Забор едва доставал ему до груди, так что посмотрел поверх — на кресты, на крыши склепов — и только едва слышно вздохнул.

Лушка нашла нужную доску, отодвинула и протиснулась — разом, только подол мелькнул. Я полез следом и застрял. Забор разом уперся и в грудь, и в лопатку, будто нарочно сжимая, и пускать не собирался. И я уж думал, что останусь без пуговиц, но тут Тойво подошел сзади, взялся за доски обеими руками — и с треском отодрал разом три штуки. Без всякой натуги, будто бумагу рвал.

— Это ты молодец, конечно, — Я отряхнул сюртук. — Только обратно приделай. Чтобы ненароком не вылез кто-нибудь.

Тойво кивнул и принялся ладить доски обратно. Без молотка, ясное дело, но с его силищей гвозди все равно входили, как в масло. Тоскливая физиономия в картузе еще виднелась над забором, но через пару десятков шагов исчезла за деревьями. И сразу стало тихо. Как…

Ну да, как в гробу — такой вот, получается, каламбур.

— Верно говоришь, благородие. Правда, если захотят вылезти — все равно не удержишь.

— Кто — захочет? — поинтересовался я.

Лушка не ответила — пошла вперед.

Дорожки в этой части кладбища оказались ровные, посыпанные мелким щебнем, который хрустел под ботинками при каждом шаге. По сторонам стояли ограды с чугунными крестами, а кое-где между деревьями проглядывали целые склепы с колоннами и дверями. Ухоженные — то ли совсем свежие, то ли кому-то и за бог знает сколько лет не надоело навещать усопшую родню.

Лушка шла рядом уверенно, не оглядываясь и не замедляя шага. Как по Апрашке, разве что не улыбалась и помалкивала. Но на перекрестке двух аллей вдруг остановилась. Прикрыла глаза, потянулась к шее — и я увидел, как тонкие пальцы стиснули кусочек янтаря на шнурке.

Она замерла, будто прислушиваясь, и откуда-то вдруг потянуло холодом. Хотя никакого ветра не было — ветки деревьев на фоне неба едва шевелились.

— Туда.

Лушка, не открывая глаз, указала рукой, потом тряхнула рыжей гривой — и пошла, забирая левее.

Я двинулся следом. Чуть в стороне от дорожки, за покосившимися крестами, виднелась часовенка — маленькая, старая, вросшая в землю чуть ли не по окна. В сумерках она казалась совсем заброшенной, но Лушка, проходя мимо, замедлила шаг.

— Блаженная Ксения тут лежит, — едва слышно сказала она. — Необычная женщина была.

Про Ксению я слышал еще в детстве. Господам до нее особого дела не было, однако люди попроще почитали ее чуть ли не за святую. Несли на могилу свечи и записочки с просьбами, а землю с холмика разбирали горстями — верили, что от хвори помогает. Говорят, раза три насыпали заново, и все без толку.

— Необычная — то есть особая гражданка? — полюбопытствовал я. — Или из вашего, ведьминского цеха?

— Нет! Ты что, благородие. — Лушка даже головой замотала. — У нас сила от природы, а у матушки Ксении — совсем другая. Оттуда.

Она перекрестилась и указала взглядом вверх. Туда, где небо над головой еще больше затянуло тучами. Так, что стемнело даже — будто не июнь, а как бы не конец лета уже.

— Доброй ночи! А вы кто такие будете?

Когда впереди вдруг раздался голос, Лушка вздрогнула. А я чуть за «кольт» не схватился — до того неожиданно было встретить тут живого человека, да еще и в такой час.

Из-за ближайшего ряда крестов появился мужик. Моих лет, может, самую малость постарше. Высокий, но тощий и такой бледный, что чуть ли не насквозь просвечивал. Болезного вида был, зато скалился весело — даже слишком весело, пожалуй, для того, кто ночью околачивается среди могил. Когда мы подошли поближе,