Сыскарь с того света. Книга 2 - Валерий Пылаев

— Нашел куда кинуть, — проворчал он. — Как тебя самого-то сюда занесло, Петр?

Ни тебе «здравствуй», ни слова доброго. Будто я не хозяина Невы со дна вызвал, а приказчика из лавки в самый обед. А тот вылез недовольный и, того гляди, спросит, нельзя ли зайти попозже. Знать бы еще, от какого дела я его оторвал посреди дня.

Сети штопал, не иначе.

— Так ведь сказано было: в любую воду брось. — Я пожал плечами. — А эта чем не годится?

— Сказано… — Водяной поморщился и снова покосился на горизонт. — Ладно. Узнал чего? Выкладывай.

— В том-то и дело, батюшка, что ничего, — вздохнул я. — Пропала твоя русалка. Как в воду канула…

Сказал и тут же прикусил язык. Нашел, что ляпнуть, да еще на берегу, в двух шагах от залива. Хорошо хоть хозяин Невы то ли не заметил, то ли решил не обижаться.

— А искать надо, — продолжил я. — Сроку-то всего ничего.

— Всего ничего, говоришь… — Водяной поскреб пальцами бороду — и вдруг ухмыльнулся. — А ведь так, получается, и хорошо даже выйдет. Не найдешь — вернется Ладушка в реку. Аккурат на Купалу.

— Только без голоса вернется, батюшка, — напомнил я. — Немая.

— А мне что с того? — Водяной поднял на меня глаза. — Думаешь, я ее за песни полюбил?

Я открыл было рот и закрыл — ответить оказалось нечего.

В голосе русалки немалая сила — в этом я уже успел убедиться лично. Оттого, надо думать, он всем так нужен. Яга взяла его в уплату за ноги и теперь ждала, когда Лада вернется в реку, не выполнив условие уговора. Барон затеял партию, в которой я до сих пор видел от силы половину ходов. Даже другие русалки на Разливе твердили, что за такой голос можно утопиться.

А этому старому ворчуну таланты Лады, выходит, без надобности. И целый год он искал саму беглую невесту. Ждал — и даже теперь ждать не перестал. Пускай немую, пускай обманутую хитрой старухой и бессильную. Какую угодно, лишь бы вернулась.

Плечи у меня сами собой опустились. Только теперь я заметил, что все это время на всякий случай держал руку поближе к «кольту». Водяной был все тот же — кряжистый старик с топором и сетью на плечах, могучий и недобрый.

Но грозным он мне больше не казался.

— А за что тогда, батюшка? — тихо спросил я. — Видел я твоих невест на Разливе. Одна другой краше.

— Много ты понимаешь.

Водяной отвернулся. И теперь смотрел не на горизонт, как прежде, а куда-то вниз, где волна лизала голенища сапог. И я уж решил, что больше ничего не услышу, но он все-таки заговорил снова. Только теперь втрое тише, глухо и неохотно, будто каждое слово приходилось тянуть со дна под ногами.

— Давно дело было, Петр. Сколько лет назад — сейчас и не вспомню. На Святки пришла. Мороз тогда стоял такой, что вороны на лету падали. А она в одном платье, без шубы и без платка. — Водяной вздохнул. — Сыскала прорубь, где бабы белье полощут — и туда. Сама. Никто ее не звал.

Я только вздохнул. Хотел спросить у старика, как певица к нему в реку попала, но не стал, постеснялся — а тут сам выложил.

— Ко мне всякие идут, — снова заговорил он. — Кто спьяну, кто сдуру, кто от долгов. Я их обычно у берега оставляю, чтобы похоронили, как у вас, у людей принято. А бывает, что и сразу обратно из реки вытолкнешь — пускай еще поживет, может, поумнеет. — Водяной едва слышно усмехнулся и продолжил. — А Ладушку забрал — почуял, что худо ей на земле было. Молоденькая совсем, а глаза такие, будто сто лет на свете прожила. Из-за кого топилась — не сказывала, а я и не спрашивал. С радости в прорубь не лезут.

Полоцкий, пожалуй, мог и вспомнить, от чего примадонна императорского театра решила свести счеты с жизнью. Но и он говорить, ясное дело, не стал бы. На берегу своя жизнь, а в реке… в реке все иначе, без имен и без памяти.

— Принял я Ладушку. — Водяной улыбнулся. — Обогрел, как умел, хоть в реке, сам понимаешь, особо не отогреешься. Не обижал. Жемчуг ей со дна носил, янтарь. А она все одно грустная. Год, другой, десятый… Остальные смеются, плещутся, а она сядет на камень и поет. И хоть что ты тут делай.

Где-то за спиной, у деревьев, Тойво шмыгнул носом. Услышал, видимо, хоть старик говорил негромко, от силы вполголоса.

— Может, оттого и сбежала, что совсем ей невмоготу со мной стало. — Водяной вздохнул и запустил мокрые пальцы в бороду. — Только на суше-то разве лучше?..

— Не лучше. — Я обернулся и взглянул туда, где в четверти версты за соснами пряталась рагозинская усадьба. — Вижу, дорога она тебе, батюшка. Значит, найдем. Только вместе надо: одна голова хорошо, а две лучше. А не успеем — так ее другой отыщет.

— Упырь этот немецкий. — Глаза водяного потемнели. — Знаю — сам времени не терял. У меня на берегу власти нету, зато глаза да уши имеются. Доложили уже — второй день по всему Петербургу Ладушку ищут.

— Кто ищет? — удивился я. — Полиция, или?..

— Да все, кому не лень. Упыри вчера за нее награду объявили. Целых пять тысяч рублей.

Я только присвистнул. Мне его превосходительство барон за ту же работу посулил кое-что совсем другое. Тоже, пожалуй, ценное, но такое, что в карман не положишь, и у Михаила Иваныча в трактире не расплатишься… Видать, совсем крепко кровососов прижало, раз на всю столицу раструбили.

Да оно и понятно — до Купалы осталось-то всего ничего.

— Откуда знаешь-то, батюшка? — спросил я.

— Мне перевозчик с Охты сказывал. — Водяной пожал плечами. — А ему, небось, на базаре или в кабаке. Весь город болтает.

Пять тысяч. Для барона, у которого одних доходных домов в городе, поди, не меньше полудюжины, это и не деньги вовсе. А для кучера или дворника — считай, целый капитал, они такого в жизни и не видели даже. Так что теперь по подворотням бродят не только сыщики с городовыми, а и газетчики, и артельщики, и торгаши с Апрашки. И люди, и те, что под картузами рога прячут. Да и генерал какой-нибудь, глядишь, не побрезгует, ежели без огласки и тайно.

За сутки весь город перерыли, если не раньше, от подвалов до чердаков. Разве что под доски на тротуарах не заглянули, и то — как знать.

— Непременно отыскали бы. — Водяной будто