Сыскарь с того света. Книга 2 - Валерий Пылаев

Подарок, значит. Ее же собственный.

— А сам отчего не отдашь? — спросил я.

— Сам? Не, брат, мне туда без надобности. У них с этим, со старым, сегодня ж свадьба вроде как получается. — Рагозин хмыкнул и почесал шрам. — Чего я там забыл?

Сказал он это без тени обиды. Будто на обед не позвали, да и не больно хотелось… И правильно, пожалуй. По случаю возвращения Ладушки домой водяной целый пир решил устроить. И, хоть свадьбой это никто и не называл — ну разве что кроме Рагозина вот только что — бывшему жениху там делать нечего.

Неделю назад этот… не совсем человек собирался упокоить меня на песке с концами, по приказу барона и себе в удовольствие. А теперь стоял, теребил воротничок и вроде как хвастался даже, как ловко ему отрубили голову. И рассердиться на него почему-то никак не получалось.

Дурак, конечно. Только этой дурости в Рагозине имелось столько, что на все прочие пороки — что человеческие, что вампирские — уже вроде как и места не осталось.

— Ну, бывай, Булатов! — Он хлопнул меня по плечу — так что голова загудела. — Будет охота — заезжай, постреляем!

Развернулся к лесу — и тут же пропал, только пыль на дороге поднялась и осела.

— Презабавно вышло, если подумать. — Полоцкий задумчиво посмотрел ему вслед. — Вот ведь как бывает — отрубишь господину башку, а он к тебе со всей… ну, то есть, без души уже, понятное дело — однако расположен. Глядишь, так и подружитесь.

— Подружимся? — Я приподнял бровь. — А у вас такое бывало?

— У меня… Ты иди давай. — Полоцкий подхватил трость и указал набалдашником на калитку. — Много будешь знать — скоро состаришься.

Двор я узнал не сразу.

Он и прежде выглядел аккуратно, но сегодня кто-то вымел его чуть ли не до самой земли, и на всех столбах забора висели венки из цветов. К коновязи приделали ленту, а из дома пахло пирогами и дегтем — видно, сапоги чистили по случаю праздника.

— Вашбродие! — Тихон в жилетке с хозяйского плеча первым углядел у меня на груди крест и всплеснул руками. — Никак с орденком? Поздравляю-с!

— Спасибо, — отозвался я. — Вы-то сами как — готовы?

— Еще с утра, барин.

Егор стоял у крыльца — в чистой рубахе, с бородой, аккуратно расчесанной надвое. И березовым веником от него пахло так, что глаза щипало. А у сарая, в стороне от всех, торчал Олег. Я его сразу узнал, хоть и не видел в тот раз.

Такой же старичок, как Егор, только хмурый, косматый и с руками покороче. Помыться он помылся, однако рубаху натянул грязную — видно, на большее праздничного настроения не хватило. Завидев меня, овинник буркнул что-то неразборчивое и сердитое, отвернулся, однако в сарай к себе не ушел — остался.

Тойво тем временем уже сгреб Лаврушку в охапку и что-то гудел ему по-чухонски. Лаврушка болтал босыми ногами в воздухе и отвечал так же радостно. Разобрал я одно слово, «кокко», и то потому, что повторили его раз пять.

— Костер, — пояснил Тойво, заметив, что я гляжу.

Ну ясное дело — что за Купальская ночь без костра?

Тришка на радостях носился по двору кругами в надетом по случаю праздника темно-синем мундирчике с медными пуговицами в два ряда. Шиш то и дело останавливался, оглядывал себя и снова пускался бегом. На месте ему не сиделось, и присмирел он, только когда на крыльцо вышла хозяйка.

На Матрене был вышитый сарафан, новый платок и бусы в три ряда. Его высокородие, который до того стоял у ворот со своей обычной миной, вдруг оказался у ступенек и поклонился ей низко — как в прошлый раз. Хозяйка едва заметно покраснела, но под руку взяла, не помедлив. Рядом с ней Полоцкий выглядел так, будто это его вели, а не наоборот — но, кажется, не возражал.

Сколько ж они друг друга знают? А может…

Додумать мне не дали.

— Петр Алексеич, — Матрена кивнула на дверь избы. — Готова наша невеста. Встречайте.

Я, признаться, Ладу сначала и не узнал. В Кронштадте была барышня в ситце, платок по самые брови, ни прядки наружу. А тут вышла босая, в белой рубахе до пят, с вышивкой по вороту и рукавам. Черные волосы впервые на моей памяти были распущены. Доставали они чуть ли не до пояса, и в вечернем свете отливали так, словно уже были мокрыми.

Вести ее выпало мне. Никто этого вслух не решал — само собой как-то вышло.

Я шагнул было к крыльцу и вспомнил про рагозинский подарок. Отыскал глазами Тришку, но вовремя одумался и отдал Тойво — пусть пока у себя подержит. Тот принял шкатулку двумя пальцами и понес перед собой бережно, будто она из чистого хрусталя сделана.

Лада взяла меня под руку сама. Домашние проводили нас до калитки за огородом — дальше им хода не было. Олег так и стоял, насупившись, Егор с Тихоном махали от бани, а Лаврушка уже волок к забору охапку сушняка: свой костер, видно, задумал разводить прямо тут, во дворе.

От хутора до воды вела тропа через лесок, и лесок этот был не тот, что на том берегу у Глухарки, где ни птицы, ни порядка. Не сосны за Лахтой, конечно, но все же погуще и покрепче. Березы с ольхой, кое-где ели, мох под ногами и папоротник по колено. Сыро, низина — Разлив совсем рядом. Шагни в сторону, и сразу по щиколотку провалишься.

Однако тропа шла сухая. Ни корня под ногу, ни лужи, ни сучка. Деревья по бокам будто сами расходились на пути, и Лада ступала босиком легко и ни разу не поморщилась.

В прошлый раз здешний хозяин водил меня кругами по своему лесу, пока не надоело. А теперь, выходит, постарался иначе. Тойво, не сбавляя шага, нагнулся к пеньку у тропы и положил на него что-то мелкое — конфету, кажется — и пошел дальше, держа шкатулку перед собой.

А я зачем-то поглядел вбок, в глубину леса. Далеко, где уже сгущались сумерки, стояла сосна. Одна среди берез. Кривее, чем полагается сосне, и на мгновение показалось, что на стволе вспыхнули и погасли два зеленых огонька.

Не вышел дедушка, постеснялся — однако приглядывал.

Потом впереди посветлело, потянуло дымом, и деревья расступились. На берегу Разлива горели костры, один большой и с десяток поменьше, и вокруг них толпилось столько особого народу, сколько я отродясь в одном месте